05:57 

ivor seghers
заморский провинциал
Название: Парадокс всемогущества
Автор: ivor seghers
Фэндом: X Men 1st Class
Персонажи: Чарльз Ксавье, Эрик Леншер
Рейтинг: R
Жанр: слэш
Размер: 11565 слов
Предупреждение: AU, профессор Ксавье – не совсем положительный персонаж.
Саммари: «Может ли Бог создать камень, который сам не сможет поднять?»

Парадокс всемогущества

«Кто властен, но не поражает властью,
Кто воли не дает своим громам,
Кто холоден, других сжигая страстью,
И трогая других, не тронут сам, -
Тот дар небес наследует по праву,
Богатств своих он не растратит зря.
Обличьем, станом - царь он величавый,
Другие - лишь прислужники царя».

Шекспир, Сонет 94 (Перевод А.М. Финкеля)


*
То, что из мира вдруг исчез весь металл, я смог пережить. Я смог жить дальше и каждый день упрямо к нему тянуться. Я смог совершить подкоп, как Монте-Кристо обломком чайной ложки.
То, что из мира исчез ты, пережить сложнее. Но я все равно упрямо тянусь к тебе, металл выработал у меня такой навык. Где ты? Надгробный камень: холодно, общественный центр работы с мутантами: холодно.
Нет, я ищу не того незнакомца в инвалидном кресле, который навещал меня в одиночке, чтобы поиграть в шахматы. Все, что нас с ним связывало – воспоминание о том моменте, когда все еще можно было исправить. Горячо.
Тепло вьется в воздухе, трепещет желтыми листьями на синем небе американской осени. Я оставляю красный «Мерседес» на стоянке автопроката и остаюсь в не очень большом круге, отмеренном вокруг моего последнего пристанища: многоквартирного дома для престарелых. Он ограничен только моими физическими возможностями: в 75 лет суставы уже не те.
Тепло окружает меня – последнее отчаянное солнце осени, такое же яркое, как тогда, во Флориде. Время из линии, проходящей через «вчера» и «завтра» расширяется в бесконечную плоскость «сейчас». Где-то в этой бесконечности ты жив, где-то мы стоим на одном берегу. Я чувствую это – пока еще зыбко, неуверенно, как стальные ребра высотного здания, мимо которого прохожу. Я ощущаю их слабый ответный сигнал. Тому, кто годы готовил побег, упорства не занимать.
И до тебя - верю я – дотянусь.

*
- Чарльз, я с тобой разговариваю, потому что теперь ты меня точно не услышишь. И не в шлеме дело, а в тебе. Странно, что твое присутствие в мире, где-то там, за выстроенной мной стеной, всегда меня поддерживало. В этом мире тебя больше нет: мир изменился и больше не будет таким, как прежде. Я могу перебирать воспоминания, не боясь, что ты расценишь их как зов. Вот например: ты любил сладкое. Всегда три ложки сахара и сливки.

Породистого вида старик бормочет себе под нос, глядя на ложечку, которая, позвякивая иногда, мешает кофе в чашке, стоящей на столе напротив него, перед незанятым стулом.
Пасмурный день начала осени, вот-вот пойдет дождь. Редкие прохожие спешат мимо круглых столиков перед кафе, не оглядываясь на старика, который продолжает свою одностороннюю беседу.
- И еще я понимаю теперь, почему ты никогда не выигрывал в шахматы. Тогда как-то не задумывался. А сейчас вижу, что ты просто каждый раз считывал какой-то из ходов, которые я прокручивал в голове. Наугад выбирал - и ставил шах иногда, именно в силу этого чистого хаоса. Тогда я недоумевал, почему ты так любишь играть: через некоторое время без всякой телепатии стало ясно, что шахматы не твое. А мы довольно много времени в твоем доме провели именно так: за столом, друг напротив друга, почти молча. Только теперь начинаю догадываться.
Каждый из нас познает свою мутацию на протяжении всей жизни, - старик говорит хорошо поставленным голосом, но слишком четко произносит согласные: угадывается немецкий акцент. – Постепенно раскрываются все ее стороны – не только те, которые имеют практическое применение.
Например, у меня на прошлой неделе было три понедельника, тринадцатого сентября.
А сегодня настало воскресенье недели позапрошлой.
Вот видишь, мутация принесла не слишком большое затруднение, зато важное поле для исследований. В каком закоулке времени или в каком завихрении реальности я сейчас нахожусь? Могу ли управлять этими перемещениями? Мне еще предстоит это выяснить.
Ясно одно: мне больше не по пути с мировой историей: я сброшен с ее счетов.
Я как съеденная шахматная фигура, что лежит у доски.
Кто меня съел: ты?

Старик садится прямее – брови ползут вверх, тяжелые, складчатые веки поднимаются, обнажая выцветшие глаза. Ложечка с коротким звоном останавливается.
Только что над столом прозвучал досадливый полувздох-полустон. Им Чарльз встречал те слова Эрика, которые считал полной чушью, но из-за отличного воспитания и деликатности не мог открыто признать таковой. Обычно вместо брани он подыскивал разумные аргументы, но на этот раз ни одного не воспоследовало.
Эрик Леншер, в свое время Магнито, а ныне заурядный американский пенсионер, подал следующую реплику довольно едким тоном.
- Разумеется, глупость. Но для риторического вопроса сойдет. Лучше скажи, Чарльз, где тебя искать? Я ведь чувствую, что ты где-то здесь – в этом мире без времени, где я оказался.
Официант, убирающий с соседнего столика, поворачивает голову. Но глаза старика так непреклонно сверлят пустое место напротив, что он уходит, уверенный, что за чашкой кофе со сливками сидит приземистый румяный шатен в твидовом пиджаке.

« Это сделал ты», - вспомнилось Эрику. Он вспомнил, как двигались губы Чарльза, произнося эти слова. Как в его глазах отражалось все небо, жгуче-синее и уже безучастное. Сейчас он особенно четко видел этот момент, когда кончилась их дружба, а с ней и жизнь сломалась, как ствол дерева. Жизнь, конечно же, не закончилось, вместо ствола вверх стала расти новая ветка. Если спросить его, когда он в последний раз видел Чарльза, и не дать времени подумать, он ответит: 28 августа 1962 года.
Этот момент Магнито всегда старался выбросить из памяти, но он возвращался. Особенно в тяжелые или неудачные дни, которых в старости, разумеется, стало больше.
Эрик знал, что это единственное, о чем он неминуемо пожалеет на смертном одре. Так ли уж неминуемо? Надо вспомнить об этом времени, - решил он. – Вспомнить все, что до сих пор пытался закопать.

Он поднялся, опершись на стол, с усилием выпрямился. Неплохо бы перетряхнуть газеты за тот август. Библиотека, он помнил, находилась в нескольких кварталах. Леншер застегнул пальто и отправился в путь. Во время последнего, потерпевшего поражение похода в войне за мировое господство мутантов, Магнито носил, кроме шлема, внушительные доспехи. Это было недаром: при любом удобном случае он перемещался, зависая невысоко над землей и пользуясь магнитным полем крупных металлических конструкций. Левитация и впечатление производит, и менее утомительна, чем ходьба. Сейчас, сосредоточенно шагая на городской улице, Леншер знал, что железа вокруг полно - автомобили, арматура бетонных зданий - но ощущения были призрачны; способность управлять металлом в полной мере так и не восстановилась. Не считать же чайные ложки, смешно. Может быть, потеряв привычный выход, его мутация нашла новое русло? Чарльз, с его безграничной верой в благую природу человека, вполне одобрил бы такую теорию. «Просто необыкновенная мутация», - как говорил молодой Чарльз привлекательным девушкам. Или еще какое-то забавное словечко у него было – Леншер, для которого английский язык не был родным, не мог вспомнить.

Сейчас, в строгом черном пальто и с импозантными сединами, бывший лидер подпольной организации вполне тянул на рассеянного профессора, вышедшего из дома без читательского билета. Услышав, что ему необходимо срочно припомнить малоизвестные подробности Карибского кризиса, библиотекарша выдала разовую карточку, дающую доступ к библиотечной базе данных. Вся пресса тех лет давно оцифрована.

И вот Леншер смотрит в монитор библиотечного компьютера. Его охватывает секундное колебание, словно он готовится прыгнуть в холодную воду. На газетном развороте цветной снимок: желтый пляж и синее небо Флориды.

*
Желтый песок, синее небо. Желто-синий костюм, синие глаза.
Губы, красные, как вишневый леденец, который так и не купили в детстве.
Тишина доли секунды между выстрелами. В барабан скользит та самая пуля. Я останавливаю ее. Револьвер в руках Мактаггерт взрывается – разлетаются алые брызги. Осколок разрывает ткани, ломает первую и вторую пястные кости, другой застревает у основания левой ладони. Я наспех собираю в самом крупном перерезанном сосуде гемоглобиновый тромб.
И время обретает нормальный ход.
Неудачливая сотрудница ЦРУ падает на песок. Вдали падают в океан десятки тонн боевого металла, но крик громче плеска. Ты бежишь к ней, бросив на меня через плечо ненавидящий, жгуче-синий взгляд. Главное, ты бежишь. Шлем взлетает в небо, как еще одна ракета.
«Руку можно спасти, - думаю я. – Переломы. Главное, что ты…» Ты спотыкаешься и останавливаешься на долю секунды, чтобы оглянуться на меня, уже с любопытством. Но земля, вдруг качнувшись, уходит вниз и ударяет по спине, а небо всей синевой наваливается сверху.

*
«В яблочко! – думает Леншер, открывая глаза в читальном зале. - Как червяк в яблоке, я начал разъедать ту реальность. Сотни событий сменились другими. Но одно ли яблоко на ветке?»

Судя по тому, как затекло все тело, здесь прошло не меньше часа, может быть больше.
Я поднимаюсь: ох, поясница, ох, колени. Снова сажусь, вытаскиваю из кармана носовой платок и долго, отвратительно кашляю. Как резок контраст с тем молодым здоровым телом, которое я использовал исключительно для борьбы за свои идеи. Теперь, когда есть возможность сравнить, я чувствую, что оно ценнее идей. Старость как основная причина цинизма и беспринципности - профессор Ксавье мог бы написать на эту тему монографию, а я исключительно практик. Я оглядываюсь по сторонам: успело стемнеть. На других столах библиотеки зажглись лампы. Со стороны мое путешествие в прошлое, наверно, выглядело как кататония. Если меня обнаружат в таком состоянии, светит мне муниципальная больница. Неплохое место, но ограничивает доступ к информации.

«Я думаю, что ты простишь мне многое, - продолжает Леншер свой бесконечный разговор. - Я думаю, что знаю почему. Тогда, в прошлом, я считал, что все дело в том, что ты подсознательно понимаешь правильность моей точки зрения («Наше дело правое. Мы победим»). Теперь вижу, что дело совершенно не в этом. И хорошо: правого дела я тебе не смогу предложить. Какая может быть точка зрения у воскресшего Лазаря?»
В холодных, темных после ослепительного дня осенних сумерках он вернулся к себе – поздоровался с консьержкой при входе, с дежурной по этажу. Поужинал макаронами с тушенкой из банки, упрямо вскрытой без помощи рук. Эти мелкие победы над металлом и в сравнение не шли с прошедшими достижениями, но Магнито за них держался. Не зная, кто и когда его обнаружит, он приготовился ко сну особенно тщательно и в полосатой фланелевой пижаме улегся в постель. В сон он провалился, как в обморок, но сразу пришел в себя.

*
Я лежу на горячем песке и чувствую на щеках твои ладони, Чарльз.
- Очнись, Эрик, очнись, пожалуйста, - слышу я.
Шлема на мне нет, и слышу я это не ушами. Лицо у тебя мокрое от пота и слез, ты оседлал мои бедра и вцепился в плечи, ты навис надо мной, пытаясь докричаться.
Я чувствую, что прошло полчаса.
Я бегло проверяю, как отзывается металл. Контакт идеальный – самый полный, которого я достигал когда-либо.
Я могу вернуться к тебе домой, Чарльз - если на полпути не приду в себя в своем жалком логове в двухтысячных. Мне надо удержаться здесь, надо как-то пускать корни. От тебя исходит сигнал – тот самый, который помог мне найти к нему дорогу во времени. Он соединяет меня с августом 1962-го, и я все время прислушиваюсь. Это легко, когда ты сидишь с сосредоточенным лицом, обняв Мойру за плечи. Это несколько труднее, когда мы даем объяснения в Управлении.
Там меня подстерегает неожиданная проблема: двигаясь, я прилагаю привычные усилия, а тело работает эффективнее. Я делаю шаг из кабинета и впечатываюсь в противоположную стену коридора. По стариковской привычке начинаю осторожно выбираться из кресла - меня выбрасывает вперед, и я сшибаю журнальный столик. «Боюсь, небольшое сотрясение мозга», - объясняешь ты, понизив голос. Неплохая маскировка для моих провалов в памяти, нормальных через сорок лет после событий, но не через несколько часов.
Нас отпускают – не иначе как еще одно из чудес телепатии. Школа не закроется. Нам даже дали вертолет.
У тебя был долгий день. Ты засыпаешь минут на десять, положив голову мне на плечо, потом вскидываешься, заглядываешь мне в лицо с удивлением.

*
В коридоре я натыкаюсь на Рейвен. Она задевает меня плечом и останавливается
вплотную ко мне – касаясь грудью, бедром, коленом, будто ища защиты. Движение
очень знакомое, и я обнимаю ее привычно. Я обременен опытом многолетних отношений. Отношений с ней же, но от этого не легче. Я знаю про нее слишком много. Например, знаю, что ее выбор – не просто первое предательство брата. Она ухватилась за возможность сделать Чарльзу очень больно.
Она бьется в моих объятьях, я отпускаю ее и сразу понимаю, что она
сопротивлялась не мне, а своему превращению. Из моих рук вырывается растрепанный
Чарльз. Он сверлит меня ненавидящими глазами – один уже голубой, другой упрямо
желтый - и отвешивает такую оплеуху, что я лечу к противоположной стене
коридора. Не ожидал я подобной силы – меня будто лошадь в скулу лягнула. Не пора
ли посмотреть, как там старик Магнито, да и повод потерять сознание неплохой, -
думаю я, но ничего не происходит, только в ушах звенит. Значит ли это, что я
уже закрепился в этом времени?
По коридору к нам идет настоящий Чарльз; фальшивый в панике покрывается синей
чешуей, но Ксавье, похоже, видел достаточно.
- Твоей сестре загорелось меня вздуть, - объясняю я, трогая опухающую
скулу. - У самой силенок не хватило, вот и позаимствовала твои.
Рейвен не возражает: она, похоже, как и я, не понимает, что с ней только что
сделалось.
Вид у тебя – краше в гроб кладут. Ты поднимаешь было левую руку, потом смотришь
на нее так, как будто забыл, что собирался сделать.
Бессонную ночь ты явно не наверстал.
Ты быстро идешь к своему кабинету – я слежу за тем, как ступают твои ноги по ковровой
дорожке. Ты приоткрываешь дверь – не нужно распахивать обе створки, как для
инвалидной коляски. Оглядываешься:
- Эрик, зайдешь?

*
Профессор Ксавье плеснул себе янтарного виски, лихо опрокинул, скривился, поднял к лицу пустой стакан и объяснил ему с интеллигентными лекторскими интонациями:
- Сейчас я, поймите, должен замедлиться. Надо как-то снять остроту… остроту
всего этого. Отсоединиться от окружающих, выключиться как бы из сети.
Опустошенный этим признанием, Чарльз со стуком поставил стакан на стол. Если он от бокала шампанского способен опьянеть, что же с ним от «Джеймсона» будет? Однако через секунду Чарльз обернулся, собранный и внимательный, тщательно сфокусировал на мне взгляд и проговорил извиняющимся тоном:
- Это был тяжелый день... Тяжелые два дня. Как я упомянул выше, мой друг, мне
надо расслабиться. Тебе не предлагаю, тебе нельзя… Кстати, как сейчас
самочувствие?
- Лучше не бывает. Сотрясение мозга – это, я так понимаю, официальная версия?
- Еще какая официальная. Тебе бы отлежаться, Эрик. У тебя проблемы с
ориентацией… с координацией.
Да что там, какие проблемы – просто пересел с «Форда» модели 1950 года на «Порше
2010», привыкну. Но лишних движений я, наученный горьким опытом, стараюсь не
делать.
Чарльз сосредоточенно хмурится и кладет ладонь мне на щеку, прямо на синяк,
переливающийся оттенками фиолетового. Вдруг он зевает, я инстинктивно
зеваю в ответ, потому что удержаться просто невозможно; Чарльз не отнимает руки.
- Что?
- С суставом все в порядке, - он в последний раз надавливает под ухом и
отпускает. – Не трещит.
- Тебе бы отдохнуть хорошенько, пока твои дорогие друзья и подруги из ЦРУ не
очухались и не послали за нами.
- Никого они не пошлют, они уверены, что все правильно сделали. Потому что. -
Ксавье воздевает вверх палец. – Я построил очень хороший, непротиворечивый
сценарий. Для всех лиц с определенной степенью доступа. Вертикальная структура,
понимаешь? И никто ничего не заподозрит, потому что это… ну, как тебе объяснить,
ты все равно не поймешь… потому что это было мягко и естественно! Только я
никак не могу перестать читать. Ты бы видел…
Он возится со стаканом и бутылкой, разражается пьяным хохотом и разливает виски по широкой дуге, так что в стакан попадает самая малость.
- Выспаться тебе нужно, вот что.
Я отбираю у стакан. Ненавижу, когда продукт пропадает.
Чарльз смотрит на меня с обидой и говорит вдруг совершенно трезвым голосом.
- Я слышу твои мысли не так, как мысли других. У тебя они четкие,
последовательные, а у других – если бы ты знал, какой у людей в голове
беспорядок.
«Просто я люблю порядок».
Я занимаю привычное место на диване, будто и не прошло полвека.
- Твои мысли всегда обращены ко мне.
Это привычка, от которой я не скоро избавлюсь. Я сосредоточен на тебе, мне надо
чувствовать твой сигнал.
- Почему бы тебе не объяснить все вслух?
Хороший вопрос. Все дело в том, что я еще не привык к этому телу: безотказные
мышцы, свеженькие, не попорченные многолетним курением голосовые связки. Я, как
в отрочестве, боюсь пустить петуха.
«Так проще».
Чарльз мотает головой, вид у него сконфуженный. Он запускает пятерню в
растрепанные вихры.
- Э-э, вообще-то нет, Эрик, не проще. Ты мне много чего такого транслируешь, что
наверное, ну… не хотел бы передавать. Я уж и смотреть боюсь, чтобы не
напороться. Ну, вот эти… фантазии, что ли?
На самом деле, воспоминания.
Мы переодеваемся в мотеле, у тебя на спине миллионы веснушек, ты оглядываешься
через плечо. «Пошли?» Ты вскидываешь голову и смотришь на меня снизу вверх, прозрачными на солнце глазами.
Ты болтаешься на турнике, пытаясь подтянуться, я обхватываю тебя и
поднимаю вверх, ты хохочешь, как ребенок от щекотки, и пытаешься вывернуться,
моя рука случайно, через ткань тренировочных штанов…
- Да, да, да, - кричит Ксавье и выставляет руку вперед, будто защищаясь. – Вот
это все. Неужели это все время было у тебя в голове?
«И что мне теперь, помыть внутреннюю сторону черепа с мылом?»
- Я даже не знаю, - сбавляет тон Чарльз, опуская голову, - чем дал повод.
Сияющий, восхищенный взгляд. Радар на горизонте медленно поворачивается.
- Я просто не думал, - говорит Чарльз еще тише, из-под закрывшей лицо ладони, -
что это можно понять вот так.
- У меня было много времени, чтобы все истолковать превратно, - отвечаю я вслух:
даже если пущу сейчас петуха, хуже уже не будет.
Очень много времени: примерно полвека. Я окидываю их брезгливым взглядом.
- Вот это, про время – покажи еще раз! – требует Ксавье.
Смотри, не жалко. Я вспоминаю – в голову почему-то приходит много незначительных
подробностей, связанных с одинокой унизительной старостью. Наверно, просто
впечатления более свежие, если можно так выразиться. Я думаю было, уж не
переборщил ли я. Но нет, это не я: это природа.

Ты вглядываешься в меня еще внимательнее, пытаясь уловить изменения по сравнению с тем днем, который для тебя называется «вчера».
- Невероятно.
Любопытство – еще одна всепобеждающая страсть. Но сейчас тебе нужно отдохнуть.
- Ну не надо, правда, - сонно бормочешь ты, клюешь носом и опускаешь голову мне
на плечо, точно так, как я представил себе минуту назад.
Сейчас, когда ты так близко, мне нет нужды вслушиваться. Я плотно сижу в этом мире и надеюсь, что пустил корни.
Я глажу тебя по усталой голове, перебираю волосы на затылке. Ты уже посапываешь
сонно, я на секунду утыкаюсь носом тебе в макушку.
Я помню, как ты быстро засыпаешь: нам случалось останавливаться в мотелях, когда
мы колесили по Америке в поисках мутантов. Я никогда не брал два номера, раз
можно было обойтись одним, ты не возражал. Утром я просыпался головой на
тумбочке, ты мирно сопел у меня на подушке, я отпихивал тебя, борясь за
территорию, ты, не просыпаясь, утыкался мне в плечо.
В голове у меня не было, клянусь, ни одной шокирующей мысли. Даже когда мы валялись на кушетке в обитом красном бархатом приватном номере, когда ты – в вечернем костюме и сбившемся на сторону галстуке - захмелел от фужера шампанского, обнимал меня за шею и смеялся в ухо.
О чем мечтать, если знаешь: ты все время рядом, достаточно руку протянуть?
Только потом, много спустя, я вспоминал все эти дни, я сложил два и два и
получил четыре. И это оказалось неправильным ответом. Какой здесь правильный?
Девятнадцать? Двадцать восемь? Сорок два? Мне еще предстоит это выяснить..
Я осторожно укладываю тебя, накрываю пледом и выхожу.

*
Странно очутиться в комнате, где не был пятьдесят лет, и из которой вышел вчера.
Я закрываю дверь, тщательно контролируя движения. Я пока еще чувствую себя оператором андроида. А выгляжу так, будто проиграл мировое первенство по боксу в ожесточенной схватке с Мохаммедом Али – понимаю я в ванной, перед зеркалом.

Это в две тысячи седьмом я отмыл себя тщательно, как покойника. В тысяча девятьсот шестьдесят втором я все еще грязный и небритый. Левый глаз заплыл черным синяком (спасибо Шоу), на челюсти наливается фиолетовый (спасибо Рейвен).
При всем при том забытое лицо кажется веселым. Этому есть простое биологическое объяснение: углы рта еще не опустились, ткани не отвисли под действием тяжести.
Раздеваюсь, замечаю на бедрах ссадины, будто меня в очень странной позе протащили по асфальту. Они как раз меня не удивляют: я не забыл. Чешуя у Мистик колючая, как молодая сосновая шишка. А я, увлеченный совершенно другим, заметил это, только когда основательно ободрался. В ту знаменательную ночь кровь пролили мы оба.

* 2007

В верхнем ящике стола – бумажник с американскими двадцатками, кредиткой и картой социального страхования. Рядом с ним дешевый мобильник, разряженный. В остальных ящиках я нахожу зарядку и больше ничего. Включаю.
Я открываю стенной шкаф и вижу знакомый черный «дипломат» в углу полки. В нем должны храниться документы. Я открываю его – там ничего нет. Даже за подкладку не завалилось.

*1962

Следующий день я провел с пользой: обкатывал свое новое тело, как гоночный мотоцикл, откалибровал центрифугу у Хэнка в лаборатории и стрельнул у Алекса сигарету.
Прекрасно помню, что в поместье Ксавье я еще не курил – вот и доказательство того, что курить хочет мозг, а не тело. Это экспериментальное наблюдение, профессор, будет тебе любопытно, а еще я чувствую, что ты меня ждешь.

- Поиграем?
- Ты уверен, Чарльз? У тебя других дел мало?
У меня их уж точно достаточно – я собирался лечь спать пораньше, чтобы уточнить в двухтысячных кое-какие моменты истории экономики и геологических открытий.
Но Чарльз тащит меня за руку.
- Мне за шахматами лучше думается.

Рассеянно прижав к губам шахматного слона, Чарльз пожирает меня взглядом – поймав его, я не упускаю случая спросить:
- Я не раз задумывался: почему ты так любишь шахматы?
- Когда ты занят игрой, мой друг, ты полностью сосредоточен. Твой ум в покое, и многое проступает, как камни на дне под прозрачной спокойной водой.
Ответ откровенный, но двусмысленный.
- Вот почему, Чарльз, ты играешь настолько плохо – не шахматы тебя интересуют.
- А ты, Эрик, почему их любишь? – не остается в долгу Чарльз. - Потому что у каждой фигуры есть ясное предназначение? Потому что исход игры всегда можно просчитать, перебрав достаточно вариантов?.. Уж не этим ли занималось твое подсознательное, когда ты отключился на полчаса и вернулся другим? Ты изменился, Эрик.

Чарльз несколько озабочен – он любит держать руку на пульсе каждого из своих людей - точно знать, в каком кто состоянии.

У Чарльза всегда было это желание – обогреть, обласкать, присвоить: первобытная, почти людоедская тяга. Каждую минуту с тех пор как мы увиделись впервые, он давал мне почувствовать: ты мой, мой, мой. Ему уютно только в окружении своих людей (дома, в ФБР, какая разница). Чарльз по натуре коллекционер. И ловец человеческих душ, само собой (первая добыча была синей и чешуйчатой). Чтобы заполучить себе человека, Чарльз готов сделать все что нужно – ни меньше, ни больше. Мое возвращение для него в порядке вещей.
- Я так и знал, что ты меня не бросишь, что бы ты там себе не думал, - прищурившись, он смотрит на меня. - Ты ведь что-то… увидел, пока валялся без сознания. Что-то с тобой не так.
- Могу показать, что именно, но ты все равно не поверишь.
- Знаешь, знакомство – самый невероятный момент в отношениях. Мой любимый, - нежно говорит Чарльз. – Помнишь крылатую фразу: «Есть только один шанс произвести первое впечатление»? Хорошо, что не для всех это так. Не всегда так, - поправляет он себя, заговорщицки стреляя глазами. - Мы вот с Мойрой чудесно знакомились в Оксфорде. Мы знакомились неделю. Каждая секунда нашего знакомства совершенна – в конечном итоге.
Я ведь могу сделать так, чтобы совершенен был каждый момент.
- Устаешь?
- Бывает, ночей не сплю.
Чарльз, гениальный режиссер.
- Нам с тобой, Эрик, с первым знакомством повезло, но сейчас… похоже, у меня появился еще один шанс, - облизывается Чарльз, предвкушая.

Мы одним движением встаем с мест. Ты облизываешь губы, глядя мне в глаза, проводишь кончиками пальцев по синяку, затем кладешь ладони мне на щеки, зарываешься пальцами в волосы на висках. Я склоняю голову, теперь мы соприкасаемся лбами.

Каждый из нас… каждый из твоих людей готов убить за тебя. Именно за тебя - не за общее дело. Я зачеркиваю слово «нас», никакого «мы» не существует, с тобою всегда: ты и я. В этом окутанном золотом сиянии мире есть только два лица, первое и второе, первое ты. Есть же у каждого человека что-то, за что он убить готов? Так вот, ты ближе. Ты важнее. Ты единственный. И каждый из твоих людей верит, что это он единственный для тебя – потому и нет никакого «мы».

Ты, ты, ты – как трудно говорить о тебе в нейтральном третьем лице. Как трудно отойти на нормальное межчеловеческое расстояние. Как невозможно отвернуться от твоего незримого, внутреннего присутствия – вечного присутствия лучшего на свете собеседника. Одиссей, как ни упорствует он в своих странствиях, как ни затыкает уши бесполезным воском, повернет назад, к самой заманчивой из открывшихся ему истин.
Ты способен понять и принять кого угодно, что угодно. Омыть, очистить, вернуть к жизни. Самая черная ярость только и может, что расплыться радужными бензиновыми разводами на поверхности твоих благодатных волн. «Любить тебя легко», как пели в послевоенной песенке*. И естественно.
(*«You are so easy to love».
www.youtube.com/watch?v=mLqXR4UYtGc )
- Ты не один.
Чарльз, ты всегда умел создать это ощущение, эту твердую уверенность: я никогда больше не буду один. Ты греешь. Ты оберегаешь. Ты бесконечно любящий, бесконечно – как говорят твои коллеги-психологи – принимающий. Твой дом – дом, о котором мечтает каждый из нас. Дом, который всегда будет ждать. Я понимаю, почему мне удалось вернуться – я просто очень хотел домой.

- Я читал про такое, - ты отпускаешь меня, я распрямляюсь, еще чувствуя на щеках твои руки. – Но еще ни разу не видел. Бывает, что в момент клинической смерти человек проживает целую жизнь. Мне всегда хотелось посмотреть, как это выглядит. Спасибо, Эрик. Как ты себя чувствуешь? – ты щуришься на мои синяки.
- По сравнению с 2007 годом нормально.
Ты смеешься и пихаешь меня в бок.
- Да ладно тебе! У тебя, скорее всего, был сбой в работе дыхательного центра, но снабжение кислородом восстановилось вовремя, мозг не успел пострадать. Такие богатства – и дались тебе почти даром! Мне понадобится время, чтобы с этим всем разобраться.
И с сияющими глазами ты спешишь прочь, наводить порядок в своих сомнительных сокровищах: шахматы забыты.

*
Я уже забыл, как мы расстались на побережье Флориды почти полвека назад. Сейчас я не могу представить себе разногласия между нами – не больше, чем между правой и левой рукой.
- Запомни свое видение, Эрик, - нежно говорит Чарльз. – Если уж оно пришло тебе на помощь, ты многое можешь принести оттуда.
- Если меня самого туда не унесет. Может, ты поверишь, если я расскажу про технологические достижения?
И я предпринимаю эту попытку. О достижениях генетики и о новых методах исследований в биологии я знаю достаточно, чтобы глаза у тебя загорелись.
- Расшифровали геном? – с восторгом переспрашиваешь ты. – Ты должен больше рассказать мне об этом.
- Ага, значит все-таки поверил?
Чарльз взволнованно расхаживает по комнате, бросается на диван рядом со мной, устраивается, подогнув под себя ногу.
- Твоя информация заслуживает внимания. Пусть даже этот дивный новый мир находится здесь – и ты дважды постукиваешь мне по лбу над переносицей. Я замираю, прикосновение остается со мной, легкое на коже, как пушинка. - Такую форму приняла твоя одаренность. Ни что другое. Тебе предстоит изменить наше время. Я буду гордиться тем, что я твой современник.
- Мир не такой уж дивный.
- А это уже накладывает тень твой всегдашний страх не оправдать ожиданий.
- Потрясающе логично, Чарльз. У меня еще будет возможность представить тебе более конкретные доказательства. Но мне может понадобиться твоя помощь, так что отвлекись от психологических интерпретаций. Мне, понимаешь ли, надо спешить. В 2007 году мне 75 лет, всякое может случиться.
Чарльз кивает с понимающим видом.
- Твоя старость – это метафора. Символ того, что твоя тридцатилетняя жизнь вместила в себя больше, чем следовало. - Чарльз кусает губу, - Вместила больше, чем с тобой было в реальности.
- Да? И можно узнать, какова же была реальность?
Чарльз вздыхает.
- Это так не работает. Теперь на этот вопрос можешь ответить только ты сам.
- Субъективный идеализм – по-твоему, научный подход?
Чарльз отвечает мне ослепительно-синим взглядом мессии.
- Я только недавно задумался о том, насколько субъективно счастье человека. Насколько оно в моих руках… - Его ладонь уже у меня на щеке. - Посмотри на меня.
Ласковое, восхищенное выражение его лица сменяется отстраненной сосредоточенностью. Потом досадой.
- Но почему...
- Почему у тебя не получается что-либо мне внушить? Я думаю, что настроен на какую-то определенную волну в твоем разуме. На что-то постоянное. И все вариации проходят мимо меня. Это как граммофонная пластинка: ты слышишь музыку, я - только треск иглы. Звуки меняются, а он – пока пластинка крутится – остается тем же. Я думаю, волна, на которую я ориентируюсь, как-то связана с твоим физическим существованием… со здоровьем, может быть. С тем, что ты жив.
- И поэтому ты легко можешь внушить мне что угодно? Потому что напрямую связан с глубокими слоями моего разума? – негодует он, но сразу замолкает, борясь с волнением. Мы оба смущены. Чарльз высказался нехарактерно прямо.
- Еще не хватало, чтобы ты паранойей начал страдать, Чарльз. По той же логике, я не могу внушить тебе ничего, что бы угрожало твоей безопасности.
- Да, если в этом времени тебя удерживает связь со мной, это было бы самоубийство. Что будет… если она порвется?
- Полагаю, кома. Помнишь, как я вырубился на Кубе? Только теперь прошло довольно много времени, и мое тело в двухтысячных годах в незавидном состоянии. Хорошо еще, что оно не в девятнадцатом веке, и я хоть в могиле не очнусь.
- Но почему ты внушил мне именно… это? – брезгливо говорит Чарльз и коротко приобнимает меня, показывая. Я вздыхаю: ты что, так и будешь теперь пробоваться на роль живого укора совести?
- Я не собираюсь лишать тебя невинности, или что там у тебя есть. Если хочешь знать, меня всегда тянуло к тебе, и я не знал, ни что это такое, ни что с этим делать. Даже не думал об этом. Пока не стал вспоминать – в далеком будущем, после твоей смерти.
- Тянуло?
- Да хватит уже, уймись.
- Я даже сейчас это чувствую. Это как тоска.

- Чарльз, побудь со мной ночью, - прошу я.
Мне страшно уходить – этого я не говорю, но он наверное, слышит. Он хмурится и пожимает плечами, не желая показать, насколько ему любопытно.
- Ладно.

*
Чарльз сидит за маленьким старомодным письменным столом, который ему как раз по росту.
- Ты просто ложишься спать, и все? И ты уже… там? – спрашивает он, трогая губы ластиком карандаша.
Он вытащил из кармана блокнот и что-то быстро записывает.
Черт, как же хочется курить. Я высовываюсь в окно. Чарльз хмурится, но говорит только:
- Не дыми в комнату.
- Я стараюсь.
- Кстати, курение совсем не помогает заснуть.
- Только действует на дофаминовый обмен.
- Интересная мысль, - хватает Чарльз крупицу информации, - это надо будет проверить.
Я ныряю под одеяло.
- А вот сейчас ты очень волнуешься, - он поворачивается ко мне, закрывает блокнот и медленно подходит и садится на край кровати. Он смотрит сверху вниз – в глазах острое, чистое любопытство.
У меня хватает сил отцепиться от связывающего нас каната.

* 2007
Когда я открыл глаза в 2007, все показалось достаточно реальным – запах хлорки в коридоре, кафе, Интернет с датами экономических потрясений.
Я стараюсь уместить их в памяти, но отвлекаюсь на то, что было днем.
Реален этот мир или нет, в нем я с собою один на один.
В дивном мире шестидесятых я один на один с тобой.

* 1962

Чарльз открывает глаза. Он прикорнул рядом, поверх одеяла, переодевшись в мой спортивный костюм (собственно говоря, казенный костюм человека Х).
- Ты боишься как-нибудь не проснуться? – спрашивает он сочувственно. – Это ведь у тебя летаргический сон. Я его ни с чем не спутаю – наблюдал за такими случаями в больнице.
- Как насчет моих воспоминаний?
Чарльз картинно подносит руку к виску и вглядывается.
- Ну, это я не назвал бы воспоминаниями. Видениями, скорее. - Ты увидел невероятно яркую и подробную картину будущего. Но в свою утопию – в свою антиутопию, мой друг, ты вложил немало пессимизма.
- Ты не веришь, что я сумел вернуться оттуда?
- Я верю, что ты чудо совершил, чтобы спасти меня. Ведь чуть не попало, да? Ты сумел остановить пулю в последнюю секунду. Это же было на грани человеческих возможностей, Эрик. А что это повлекло за собой… не удивительно – каков стресс, таков и откат. Постарайся побольше отдыхать.
Чарльз виновато улыбается, подхватывает свои вещи и уходит, трогательный, как коала, в сером хлопковом спортивном костюме, который ему длинноват.

Хозяин замка, я чувствую, следит за мной, пока загадка не разгадана. Гости и домочадцы избегают меня или скорее, не замечают. Если я обращаюсь к ним, отвечают с легким недоумением, словно не могут припомнить, где меня видели. Пока ты не доверяешь мне сам, Чарльз, ты и своим людям, конечно, доверять не позволишь. Ты заботишься о них.

То, что я успел запомнить за ночь, я переношу в записную книжку. На свою память полагаться как-то не хочется. Солнце пригревает не по-осеннему, в парке обнаружилась скамейка с видом на холмы. Сделав передышку, я оглядываю пейзаж и вытаскиваю из кармана сигареты.
- Что-то не проходит у тебя, - отмечает Чарльз.
Он сидит на краю скамейки – я и не заметил, как он появился.
- Ты правильно хотел меня защитить, - продолжает он. - Ты правильно за меня боялся, только вот во что это все вылилось… Эрик, дай мне все исправить! Это было временное решение. Ты так не сможешь жить дальше. Останься со мной, тебе нельзя сейчас никуда ехать. Ты не можешь жить дальше в таком состоянии. Не хочу даже представлять себе, что было бы, если бы я отпустил тебя разгуливать по Америке с такой психикой. Это была временная мера. Я не ожидал, что ты так этим воспользуешься, просто потому… Потому что не ожидал от тебя такого, вот!
- Что ты сделал? Что было временной мерой?
- Мне было важно сформировать положительный перенос, - отвечает Чарльз, серьезно глядя мне в глаза. - Я дал тебе абсолютный приоритет, чтобы ты действовал без колебаний, когда быстрота реакции может стоить жизни. Ты можешь сравнить это с допингом в спорте – дополнительная доза решительности, никаких сомнений. Но это была временная мера. Я для тебя драгоценен. Ты завязан… ты зациклен на моей физической безопасности. Мне показалось, что риска нет никакого – я ошибся, - самокритично признает он. Чарльз нервничает – об этом можно судить по тому, сколько он болтает. - Похоже, все провалилось в подсознание, инстинкт самосохранения утащил все, как камень под воду. Ты защищал меня как самого себя. Ты же понимаешь, что так продолжаться не может. Ты ведь не сопротивляешься моему воздействию, на сознательном уровне нет… Перестань, мать твою, курить!
Я выдыхаю дым.
- А ты заставь меня.
Застигнутый врасплох, Чарльз не подносит палец к виску, но как-то подбирается и сверлит меня невыносимо синими, под цвет осеннего неба, глазами. Некоторое время мы в тишине смотрим друг на друга. Налетает ветерок, профессор Ксавье щурится от дыма, доброжелательно произносит: «Увидимся вечером, мой друг», и уходит.
Ты почти убедил меня, Чарльз, в том, что умеешь проигрывать.

В июле ты укусил меня за шею.
Спор у нас вышел о том, что тебе тоже надо совершенствоваться – научиться сосредоточиться на приеме-передаче, не поднося левую руку к виску. Ты надулся и засверкал глазами, как всегда, когда слышал критику в свой адрес. Я надежно прижал твою руку: «Заставь меня отпустить». Так и вышла эта потасовка: ты вырывался с неожиданной силой, так что мы оба свалились на траву, ни о какой сосредоточенности речи уже быть не могло, оба мы хохотали и не могли остановиться, у меня аж в боку кололо. Так мы и валялись на газоне: все в поту, в зеленых от травы майках и трениках, ты устал вырываться, я держу. И вдруг ты цапнул меня за шею. Довольно чувствительно укусил. У меня несколько извращенные рефлексы – от боли я только вцепляюсь крепче. Но смеяться я перестал. «Извини», - смущенно сказал ты, заглянул мне в глаза и горячо лизнул место укуса.
Я охренел и спросил: «Ты что сказать-то хотел всем этим?»
Наверное, ты сумел сосредоточиться и без руки у виска в тот момент, потому что вспомнил я об этом только теперь, снова проходя мимо этой лужайки.

*
На доске расставлены фигуры, в стаканах виски, к которому ни ты, ни я не притрагиваемся. Ты не упускаешь возможности отыграться.
- Вечный шах, - комментируешь ты свою позицию. - Сделай другой ход, Эрик.
- На ничью, ты, значит, не согласен.
Чарльз кусает костяшку пальца.
- Фантомные воспоминания испаряются – и что осталось? - произносит он. - Что связывает тебя со мной? Идентификация на телесном уровне, без малейшей доли психологического влияния. Создавшаяся между нами связь сейчас работает непредсказуемо.
Чарльз говорит со мной откровенно. Чарльз всегда откровенен, потому что ненужные последствия этой откровенности ему так просто исправить. Он и сейчас не темнит – не теряет надежды?
- Связь?
- Ты ведь мне доверяешь, Эрик. Как никому другому.
Да, никому другому я не доверяю. Задним числом я недоумеваю, с чего меня разобрало довериться тебе. Я не делаю другого хода. Я погружаюсь в твою усталость, ты утомлен не только шахматной партией. Ты думал весь день. Даже пробежка не принесла новых идей, от нее только ноют мышцы.
Ты внимательно следишь за мной.
- Эрик, прекрати. Я просто хочу все исправить. Я не знаю, где ты сейчас, но у меня ничего не получается, когда ты там! …Эрик Леншер! Что бы это ни было, прекрати немедленно!
Чувствуется, что это твой самый веский аргумент. Так и слышу голос Шерон Ксавье, решительной женщины, красавицы, под конец жизни алкоголички (я многое разузнал о твоей жизни, Чарльз, за 1962-2007).
- Не могу, - отвечаю я кротко. – Видишь ли, Чарльз, чтобы вернуться сюда, я должен был сосредоточиться на самом твоем существовании. Я нащупывал тебя, как металл в пространстве – я настроен именно на телесный аспект.
- Эрик… - ласково говоришь ты.
Я чувствую, как горят у тебя щеки, ты прикладываешь к одной тыльную сторону ладони, и я чувствую прохладу.
- Просто дай мне все исправить, хорошо?
- Не волнуйся так.
- Я совершенно спокоен! - орет Чарльз.
Он вскакивает, пинает кресло, дверной косяк, выходит, хлопнув дверью, поднимается к себе в спальню и пробует опять. Он упорен, уверен в себе, и дорожит мировой гармонией.
Я остался в кабинете. Я смотрю на пламя в камине, намереваясь, когда он погаснет, поворошить кочергой угли, погасить последние синие огоньки.
На меня наваливается сон, глаза так и закрываются.
Сейчас вывалюсь обратно в две тысячи седьмой - подумал я, клюнув носом и с цепкостью отчаяния уцепился за твой сигнал. Вот ты сидишь за столом, сжав сложенные в замок пальцы. Сейчас, с закрытыми глазами, сосредоточиться мне ничто не мешает, и все твои ощущения выступают на первый план. А вот это, похоже, был не тот эффект, на который ты рассчитывал – ты вскочил, саданув по столу кулаком. Я не отпускаю тебя вниманием – отчасти из духа противоречия. Я чувствую, как ты разъяренно вцепляешься обеими руками себе в волосы, ругаешься. Ругаешься под хлестко бьющими струями душа, дубасишь кафельную стену. Я чувствую, как саднит горло от крика, и шевелю губами, пытаясь расшифровать – как будто пытаюсь говорить во сне.
А вот теперь я просто не могу отвлечься, и все острее чувствую, как у тебя горят щеки, в груди тесно от быстрого дыхания, горячо пульсирует кровь, твоя ладонь стискивает член, торопливо движется, стон рвет горло. Ты плотно сжимаешь, двигаешь рукой все быстрее.
Ты разрываешься от злости.

*2007

«Фантомные воспоминания испаряются». Насколько достоверны мои воспоминания?
Моя мать была швеей. Помню, всю ночь стрекотала швейная машина, утром готовое платье аккуратно висело на вешалке, а мама спала, свернувшись в углу дивана. Помню: я играю в углу за машинкой, собирая с пола булавки и примагничивая их к чугунной станине. Помню две комнаты – в одной мама спала и принимала заказчиц, в другой жили мы с дедом Лазарем, который приходился дедушкой не мне, а маме. А может быть, дядей, не помню.
Когда-то дед был раввином в Восточной Польше, но мы не ходили в синагогу. Помню, как мама зажигала свечи – в честь субботы, или из-за перебоев с электричеством? Откуда воспоминания о Шаббате, если я даже не обрезан?
В доме говорили на идиш.
У мамы было два платья.
Отца своего я не знал и ничего о нем не слышал.
Ты все знаешь обо мне, Чарльз. Не так уж и много, а?
В какой мере я твое создание?

*1962

Я работаю в одиночестве: твои домочадцы подчиняются твоему негласному приказу со мной не заговаривать, или же просто забыли о моем существовании. К вечеру многочасовое напряжение начинает сказываться. Когда я вхожу к тебе в кабинет, перед глазами еще плывут даты, географические названия, формулы органической химии. Записал ли это? Не забыл ли то?

А Чарльз, ясноглазый и румяный, на пике формы, словно целый день готовился к нашему турниру.
- Ты, мой друг, дал мне уникальную возможность общаться так, как будто я обычный человек. Твоя защита совершенно непроницаема, я никогда не видел такого, - отмечает Чарльз совершенно спокойно.
То ли он устал беситься, то ли ярость с самого начала была показной.
- Ты не веришь в то, что я действительно перемещаюсь во времени, просто потому что боишься, - говорю я.
Чарльз пристально смотрит на меня.
- Да, мне страшно. А все потому, что я живу в мире, управляемом законами природы, разума и логики. А не в отвратительном хаосе, в котором заправляет чужой непознаваемый произвол. У людей, которые родом из этого хаоса, есть важное достоинство: вам никогда не бывает страшно. И один недостаток: вы потеряли представление о том, как выглядит нормальная жизнь. В вашей реальности, даже если возникают робкие ростки теплоты и сотрудничества, хаос неизбежно побеждает. Старость. Распад. Неизлечимая болезнь цивилизации. Полету человеческой фантазии нет границ, но ты увидел только это, Эрик. Это все, на что ты оказался способен.
- Что же вы, профессор Ксавье, собираетесь тогда исправить в моей психике? Вы только что блестяще доказали, что это невозможно.
- Эрик, поверь, счастье возможно и для тебя – в рамках твоего назначения. На своем месте ты способен принести пользу человечеству.
- Интересы человечества – или мутантства, если на то пошло – меня мало интересуют. Я сам за себя.
- Тебе хочется домой. Но дома у тебя нет, дом – это то, чем тебя стоит только поманить, чтобы ты пошел, куда угодно. Бытие нам дано в ощущениях. У меня же есть опыт нормальной жизни, и я потратил много времени на то, чтобы изучить ее законы.

Почему я так спокойно слушаю тебя, Чарльз? Потому что я зачарован твоим дыханием, биением твоего сердца. Потому что я не только вижу, но и чувствую, как ты хмуришься. Чувствую, как моя невидимая близость подстегивает тебя говорить все убедительнее.
- …Вот поэтому мое влияние на тебя оправдано, - заканчиваешь ты. - Поэтому я тебе нужен, а ты мне – как бы ни были уникальны твои способности – не очень. Сравни нас – ты же не будешь с этим спорить. Доверься мне. Раньше у тебя не было возражений.
- И я начинаю понимать, почему.
- То, какой ты сейчас, Эрик – не твоя вина. Но это твоя реальность. И тебе жить с ней наедине. Я могу помочь тебе нести эту ношу.
Чарльз прижимается ко мне и, будто почерпнув уверенности, говорит окрепшим голосом:
- Но если не прекратишь, то можешь убираться. Я готов тебе помочь, но всему же есть пределы. Я никогда не знал, что это значит, быть связанным с кем-то. Это какая-то… неприятная случайность. Совершенно случайные детали приобрели преувеличенное значение. Потому что чьи-то прикосновения, чье-то тепло - это, с точки зрения взрослого, нормально социализированного человека – явления случайные и взаимозаменимые. То, что можно получить у любого. Разумеется, ты со мной можешь не согласиться – да у тебя и с социализацией плоховато. Молчишь? Признайся, тебе и возразить-то нечего, - тихо заканчиваешь ты.
Я уже некоторое время сижу, обняв тебя сзади за плечи, сцепив руки на твоей груди и уткнувшись щекой тебе в макушку. Я знаю, почему мне так спокойно – потому что чувствую, что сейчас твое сердце бьется ровнее, и, притиснувшись к моей грудной клетке, ты дышишь глубоко и сонно.

*
Чувство, которое привело меня сюда – насколько оно подлинно?
Насколько подлинны чувства, которые заставили меня вернуться?
«Иногда я сам благоговею перед своими творениями. Я могу полностью изменить человеку жизнь. Ах, Эрик, Эрик, почему ты не отдал мне Шоу?»
В какой степени, Чарльз, я твое создание?

*
Тихо тикают часы. Ты, задумчиво приоткрыв рот, водишь по губам круглой головкой пешки. Судя по тяжелому невидящему взгляду, ты задумался не о следующем ходе.
Ты тягостно размышляешь о судьбах человечества, а может быть – и это было бы лучше – о своих сложных отношениях со спецслужбами, в которых у тебя есть все шансы запутаться.
Вдруг ты бьешь кулаком по столу, так что доска с фигурами с грохотом подпрыгивает, и орешь:
- Как ты мог так все испортить?.. Вот этим…
Ого! Тех образов, что появились сейчас перед моим внутренним взором, я от тебя не ожидал. Мои фантазии тускнеют по сравнению.
- Подожди, откуда ты вообще это взял? Точно ведь не из моей головы.
Но теперь это крепко в нее засело. Мне-то воображения не хватило бы – представить, как ты, мотая головой на подушке, с сумасшедшими глазами орешь «Еще!» Это не фантазия. Это чье-то воспоминание.
- А какая разница? – кричишь ты и, как будто сразу обессилев, добавляешь: - Это было на втором курсе, преподаватель. Я это у него стер.
- Ну-ну, дружище. Ты, значит, намекаешь, что переплюнул мисс Фрост на поприще безопасного секса.
- Что ты на меня так смотришь? – сверкает глазами Чарльз. – Стирать личные воспоминания – не более предосудительно, чем… скажем, требовать назад личные письма. Это естественное человеческое желание – не оставлять после себя ничего случайного, ничего, что грозит дурной славой. Только может это не каждый. А мне природа дала такое право.
- Право, значит.
- В генах говорит судьба. В нашем теле записано, какую роль мы сыграем в жизни человечества. Просто поверь мне как ученому, раз не можешь понять. Я уверен, многие мечтают перемещать мосты, как ты… или летать, как Энджел. Наши гены – это ответственность. Все мы должны сделать мир совершеннее, и я не увиливаю от этой обязанности. Тот преподаватель на первом курсе сохранил воспоминания о светлом, хоть и не нашедшем выражения чувстве. И в следующие два месяца написал диссертацию по философии. Как наполовину немец, ты не можешь это не оценить. Что ты на это скажешь? Этой работы не было бы, если бы он запомнил полчаса вульгарной постельной акробатики, пусть даже они имели место в реальности. Ты видишь – я сделал мир немного лучше.
- Какие еще последствия у таких провалов в памяти?
- Провалов? Эрик, - вздыхает с укоризной профессор Ксавье. – За кого ты меня принимаешь?
Ты потягиваешься и вскакиваешь с места, как непоседливый ребенок. Ты чрезвычайно доволен собой. Ты прямо-таки испускаешь волны эйфории – трудно им не поддаться. Несколько секунд я бездумно смотрю на тебя, погрузившись в твое телесное довольство.
- Почему наполовину немец? – встряхнувшись, спрашиваю я.
- У тебя в памяти есть отрывок разговора, в котором твоя мать упоминала, что решила оставить ребенка после изнасилования. Ты его не понял, но почему-то запомнил дословно. Остальное я предположил по фенотипу… Конечно, я не хотел тебе сообщать, что твою мать изнасиловали, какой ужас. Мне просто было интересно посмотреть, как ты отреагируешь.
Чарльз прижимает руку к виску, сосредоточивается, пробует еще раз, рычит, вскакивает и отвешивает креслу напротив еще одни увесистый пинок.
- Ты в футбол играть не пробовал? – забавляюсь я.
- Конечно пробовал, как в Оксфорде без спорта? – надменно отвечаешь ты. - Футбол и бокс.
Ты хмуришься. Ты безжалостно обкусываешь губы и говоришь:
- Перестань.
- Я не в состоянии принести тебе вред. Я не могу внушить тебе ничего, что ты сам не хочешь.
- Чего я сам не хочу? А что такое по-твоему я? Мое тело, ты скажешь? А я скажу, что больше всего не хочу неосмысленно идти на поводу у своих подсознательных импульсов. Я себе этого не позволяю – так почему ты решил себе это позволить? – орешь ты.
Да ты представления не имеешь о том, чего я хочу! Мне не нужно это внезапное подкрепление Ид!
Ты подходишь ко мне, вдруг спокойный и собранный.
- Надо уметь отказываться от лишнего, Эрик, - увещеваешь ты. – Мне ли это тебе объяснять? Разве есть, - спрашиваешь ты, - близость больше, чем сейчас между нами?
И я не могу не задуматься.
Ты уверенно шагнул ко мне, чтобы прижаться лбом к моему лбу – я сам не заметил, как нагнулся.
- Между нами сейчас ничего не стоит, - тихо говоришь ты. - Ничто не разделяет нас – ни сожаления, ни представления о приличиях. Ни один случайный штрих на картине этого мира. Совершенство.
С телепатией или без нее, ты умеешь убеждать.

*2007
В голове у меня даже прояснилось с тех пор, как стариковскую бессонницу заменили путешествия. А вот двигаться я каждый раз учусь заново – чтобы встать с кровати, многое приходится преодолеть.

Ноябрьский день сияет чисто американской прохладной жизнерадостностью. С таким же выражением встречная девушка, вынув из уха черную затычку, указывает мне путь: я почему-то забыл, в какой стороне нужная мне улица. (Глупо, я ведь всегда прекрасно знаю, где север).
Вот они, всем известные даты экономических катаклизмов. Даты геологических открытий публикуются реже, но их найти тоже возможно. Подробности технологических процессов производства современных цифровых устройств, которые можно прояснить только в специальной библиотеке - или долго вглядываясь в нутро компьютера.

*1962

« Je t’ai dans la peau, y a rien a faire.
Obstinément tu es là.
J’ai beau chercher à m’en défaire :
tu es toujours près de moi.
Je t’ai dans la peau, y a rien a faire.
tu es partout sur mon corps.
J’ai froid, j’ai chaud, je sens la fièvre
sur ma peau ».

« Ты пробрался мне под кожу, ничего не поделаешь,
ты упрямо здесь.
Как я ни стараюсь от тебя отделаться,
ты всегда со мной.
Ты пробрался мне под кожу, ничего не поделаешь,
ты везде на моем теле.
Мне холодно, мне жарко, в лихорадке горит
моя кожа».
Edith Piaf
www.youtube.com/watch?v=xvFgoVYIK5A

Чарльз восхищается звучащей по радио французской песней – все прислушиваются, все уже полюбили Эдит Пиаф, и неважно, что они не знают французского. Он окидывает сидящих за столом быстрым взглядом – и вдруг все замирают с легкой улыбкой, положив руки на стол. Поворачивается ко мне, и лицо его на долю секунды каменеет. Я вопросительно поднимаю брови.
- Не волнуйся, все в порядке, никто не подавился, - Чарльз быстро оглядывается по сторонам и, убедившись, что нас одних не постигла кататония, передает мне омлет.
- Может ли Бог создать такой камень, который сам не сможет поднять? - спрашивает он.
- Помню: парадокс всемогущества, частный случай парадокса Рассела. Фома Аквинский утверждал, что парадокс сформулирован в результате неправильного понимания всемогущества. Декарт верил, что Бог может сделать все, что может быть выражено словами, даже если это кажется противоречивым.
Чарльз хмурится. Он любит устраивать сюрпризы, а вот получать их - не очень.
- Ты этого не знал! – утверждает он без малейшего сомнения.
- У меня было полвека, чтобы почитать про парадоксы и апории, - напоминаю я.
- Но вообще-то, - признает Чарльз, - я пришел к такому же выводу. Может. Я раскрою карты, почему бы и нет. Помнишь, так называемое небьющееся стекло? Достаточно найти нужную точку для удара, и оно все пойдет трещинами. Знаешь, такими мелкими кусочками обвалится. Эту точку можно и создать. Ты идеальное орудие в моих руках. Идеальный телохранитель. Скорее сентиментальный, чем чувственный. Я не предвидел с этим проблем.

Для Чарльза, понимаю я, было важно, чтобы я охранял лично его. Со всевозможными побочными эффектами, такими как гибель нескольких экипажей и мирного населения прибрежной полосы, он планировал справиться без труда. И таки справился. Пусть я твой телохранитель, Чарльз, пусть это единственная роль, на которую я вообще гожусь – возвращаясь сюда, я и не ожидал другого. Мое тщеславие развеяно годами.

- Но ты нашел мое слабое место. Это подло. Мне слишком нравится внимание, чтобы от него отказываться. Это отражение, точное отражение того, что дал тебе я…
Подтверждение моего существование, полное принятие на самом глубинном уровне существа. – Чарльз смотрит мне в лицо, а руки его ловко разрывают на мелкие кусочки бумажную салфетку, как будто это поможет ему как можно более тщательно разложить на составляющие то, что между нами происходит. - Трудно отказаться от этого, правда…
Трудно отказаться от того, чтобы принять без остатка, растворить в себе, познать физически. Трудно не перейти к действию, как говорят психоаналитики…
Он опускает синие глаза.

- Как ты это делаешь, Эрик? Я не чувствую тебя – и одновременно чувствую тебя все время. Ты… ты будто под кожу ко мне залез! Ты же знаешь этот зуд изнутри, ты это самое и чувствовал, когда у тебя сигареты кончились. Я тогда снял у тебя табачную абстиненцию – а ты теперь что в благодарность? Я ведь всегда избегал зависимостей!

- Ты думаешь, жизнь всегда должна быть к тебе справедлива?

- Мне не нужна пятая колонна в тылу моей психики! – вскидываешь ты голову и отвешиваешь мне оплеуху. Просто раскрытой ладонью ударил – треск эхом отдался от стен. Я от неожиданности расхохотался, хоть слезы градом брызнули – по недавнему синяку пришлось. Чувствую, как ты с коротким рычанием вонзаешь ногти в ладонь.
- А если я тебе так вмажу? – интересуюсь я, проморгавшись.

- Все увидят, - весело отвечает Чарльз в тишине и кивает на своих гостей, застывших, как на фреске «Тайная вечеря». – Сам понимаешь, я не смогу сохранить сосредоточенность. Но главное я уже выяснил – я ни в коей мере не разделяю твоих ощущений.

Наши сотрапезники оживают и, как ни в чем не бывало, продолжают беседу.

Когда я выхожу из столовой, Чарльз берет меня под руку.
- Вам не пора работать, профессор Ксавье?
- Да, Эрик, пора. Мне пора решать мою первоочередную проблему. Все остальное подождет. Как ты это делаешь? – измученно спрашиваешь ты. - Как ты проникаешь в меня? Я же чувствую. Наша связь на уровне глубинных пластов психики. Ты, видимо, не можешь ее разорвать, как не мог бы покончить с собой. Ты не можешь от меня отстраниться даже настолько, чтобы просто подумать обо мне в третьем лице. Мы вроде как сплавлены вместе, - говоришь ты и на ходу прижимаешься бедром к моей ноге, словно демонстрируя, и без всякого труда продолжаешь идти так, вместе со мной, не в ногу, а ближе. - Но почему ты смог управлять мною? Почему?

*
- Мне нужно поехать в Нью-Йорк, - говорю я, уже в твоем кабинете, сидя, как проситель, сбоку от стола. – Пора выполнять мои финансовые планы. Грех не воспользоваться такими возможностями заработать.
- Я думал бороться с тобой бок о бок, - говорит Чарльз, горько глядя на меня. – Но что мне делать теперь, когда твои реакции непредсказуемы и отчасти неконтролируемы? Разве я могу на тебя рассчитывать?
- Добро пожаловать в реальный мир, Чарли. Реакции всех людей непредсказуемы и неконтролируемы.
- Пфф! Ты бы по-другому заговорил, если бы вдруг лишился способности контролировать вот эту штуку, - Чарльз хватает со стола дырокол и со всей дури швыряет его в окно. Я останавливаю железяку в сантиметре от стекла.
- Уже и это со мной было.
- Ох! – Чарльз возвел глаза к небу. – Не напоминай! Это самая бредовая часть твоих видений… Она просто показывает, что ты ничего не смыслишь в биологии. Поверь мне как специалисту, вакцины так не работают. Ну ладно, ты сам, но представь себе Рейвен – у нее весь метаболизм на других принципах построен, она фактически не человек, эта бредовая «отмена мутаций» ее бы убила.
- Она ее и убила.
Я видел, как Мистик корчилась и белела на глазах на черном фоне кошмара.
- Все ведь расплывается у тебя, Эрик, как во сне. Эрик, это ведь и есть сон, а не воспоминания.



Продолжение в комментах.

@темы: txt, слэш, XXFM

URL
Комментарии
2014-02-26 в 05:58 

ivor seghers
заморский провинциал
Продолжение 1

читать дальше

URL
2014-02-26 в 05:59 

ivor seghers
заморский провинциал
Продолжение 2

читать дальше

URL
2014-02-26 в 06:01 

ivor seghers
заморский провинциал
Продолжение 3 - Эпилог

читать дальше

URL
2014-02-26 в 09:08 

PaleFire
Пьяная змея ползает по прямой
Какая сильная, сложная, интересная вещь!
Спасибо тебе за нее.
Я еще буду над ней думать.
Целеустремленность, простота Эрика.
Страх, недоверие, ошибки Чарльза.

2014-02-26 в 16:32 

ivor seghers
заморский провинциал
PaleFire, спасибо! Я очень рад, что понравилось.
Мне было интересно представить, что почувствует телепат, если потеряет возможность общаться привычным для себя образом, что вообще чувствует человек, который боится близости, и как ощущается старость.

URL
2014-02-26 в 16:33 

PaleFire
Пьяная змея ползает по прямой
ivor seghers, вот да, страх близости отлично показан.

2014-03-11 в 09:47 

November_Charlie
California Zephyr
Под большим впечатлением. Вот как оно все могло закрутиться... Ух!

2014-03-11 в 17:31 

ivor seghers
заморский провинциал
Tokyo_number_13, спасибо!
Я рад, что читаете.
Фильмы с Магнито-сэром Йеном Маккелленом мне проще всего воспринимать как сложнонаведенную галлюцинацию или как реальность в процессе причудливого распада.

URL
2014-04-05 в 14:43 

Jenny. Ien
Утонченная чувственность жаждет скотских страстей. (с)
ivor seghers
Это очень сильно, очень круто и очень страшно.
Невозможно люблю твою прозу.

2014-04-05 в 16:53 

ivor seghers
заморский провинциал
Jenny. Ien, я так рад, что тебе нравится!
Бедный Эрик получил дополнительную жизнь, которая непонятно куда канула.

URL
2014-04-07 в 21:11 

Jenny. Ien
Утонченная чувственность жаждет скотских страстей. (с)
ivor seghers
Вот так всегда бывает - ничего нельзя исправить никогда(((

     

зарисовки из жизни воображаемых друзей

главная