Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
18:22 

фик по фильму "Транс"

ivor seghers
заморский провинциал
Название: Земляничные поля
Авторы: Perseus Jackson; ivor seghers
Воображаемое продолжение фильма «Транс», в котором Саймон выжил. В главной роли Макэвой, в одной из второстепенных – Фассбендер.
Рейтинг: R
Размер: около 30.000 слов
читать дальше

Продолжение в комментариях

@темы: соавторство, слэш, мое

URL
Комментарии
2015-01-06 в 18:23 

ivor seghers
заморский провинциал
(к1)
*
Вечер пришел быстро за рисованием. Росс и не заметил, как небо потемнело – он рисовал при свете настольной лампы. Закончив последние мазки, Саймон разогнул спину и выдохнул. Отмыв кисточки от краски, он положил их на специальную тряпку, чтобы сохли. Внизу раздался звук открывающихся дверей и женский голос. Мама!, подумал Саймон и стерев с рук воду и краску, сбежал вниз по лестнице.
Вся семья, оказывается, уже в сборе. Они шумят, обнимаются. Братья знакомят мать с их женами, но как только заходит отец, все замолкают. Остаток вечера Росс младший слушает разные истории и чаще всего молчит, не зная, что ему сказать. В конце концов, он не помнит ничего из своего детства, кроме того, что ему рассказали сегодня. Дождавшись окончания ужина, Саймон прощается с братьями, родителями и уходит наверх, чтобы побыть одному. Слишком перенасыщенный эмоциями день вышел, и ему срочно надо отдохнуть.
Так он и сделал – пришел к себе, разделся и лег спать.

Саймону снится, что он сидит на камне, а вокруг одна сплошная вода. Вода темная, мутная, кажется, что дна не просто не видно, а совсем нет. Спускаться с камня страшно, и хоть это все и напоминает картины Герберта Джеймса Дрейпера, от этого Саймону легче не становится. Если внизу и живут русалки, то они точно не прочь поживиться его плотью. Разглядывая мутную воду, Росс слышит, как волны разрезаются и распадаются надвое. Впереди плывет маленькая лодка, где висит лишь одинокий фонарь, и кажется, что не плывет эта лодка, а летит. На её борту лишь один человек. Он-то и задает курс движению, угрюмо сгорбив спину.
Саймон тянется посмотреть и падает в воду, отчего резко просыпается и выдыхает так судорожно, что кажется, пытается выплюнуть ту невидимую воду, что должна была вытеснить собой воздух, что так скоро и подло покидал легкие тонущего Саймона.
Протерев рукой лицо, он встает и сразу же садится записать свой сон, а заодно замечает, что это его успокаивает. Надо же – и правда. Вот, события, напугавшие его в царстве Морфея, оказавшись на бумаге, уже и не пугают так сильно, даже сподвигают пересмотреть картины Дрейпера, напомнив, что они у него чрезвычайно красивы. Стукнув ручкой по столу, Саймон откладывает её и смотрит на календарь, который отмечен записью: «Сегодня к психотерапевту», потому что записывать «к врачу» было бы чревато тем, что Саймон стал бы путаться между врачами, ведь ему ещё надо посещать невролога, который следит за общим состоянием, и хирурга, и на томографию мозга, и все это может запутать человека, который пока не привык к такому количеству врачей.
Под душем в этот раз помогло думать о картинах, увиденных за последнее время, и все вышло как-то механически, но намного быстрее. Расчесав волосы, Саймон посмотрел на себя в зеркало. Кажется, он немного похудел, и остается надеяться, что это не признак каких-нибудь осложнений.
Поставив будильник, чтобы часы напоминали ему о времени, он начал собираться. В этот раз ноги высохли, и влезть в джинсы оказалось намного проще, вероятно поэтому Саймон быстро успел собраться и спуститься - только открывая двери, он услышал, как прозвенел будильник. Хотя одежды на нем было больше: футболка, пуловер и пиджак.
В этот раз шофер был уже другой - в принципе, Росс знал, что у отца их несколько. Попросив высадить его пораньше, он получил очень холодный отказ, так что как-то спрашивать ещё раз и не захотелось, оставалось лишь понадеяться, что этот шофер будет возить его как можно меньше.
Постукивая каблуками в такт какой-то приятной джазовой песне с легким ароматом тридцатых годов, Саймон увидел за окном нужный дом и, дождавшись, когда машина припаркуется, вышел. Вздохнул свежим воздухом, махнул на прощание водителю и прошел вперед. В этот раз консьерж приветливо кивнул - видимо, он запомнил Саймона - и сообщил этаж. В конце концов, это его работа. Оказавшись у двери, Саймон в этот раз намного более радостно надавил на дверной звонок, ожидая того, как ему откроют.‏

URL
2015-01-06 в 18:23 

ivor seghers
заморский провинциал
(к2)

Адриан, который как раз в ожидании неприкаянно болтался в прихожей, открыл быстро. Как ни странно, бордовый цвет свитера не придавал Саймону румянца, а наоборот, словно выкачивал краски из кожи лба и щек. Только губы казались ярче.
Отметив это все за долю секунды – дольше глазеть на клиента с умиленной улыбкой было бы предосудительно – Адриан сказал:
- Здравствуйте, Саймон. Заходите.
И обменялся с ним бережным рукопожатием, уже привычным для обоих.
Квартира не утратила присущего ей налета мрачной древности, но – учитывая, сколько пыли новый хозяин из нее вытряхнул – теперь хотя бы стала чище. Адриан занимался уборкой вечерами и отчасти ночами (сон бежал его очей). Днем Розенфельд осматривал достопримечательности, выяснял ассортимент окрестных супермаркетов и бегал трусцой. С лондонскими ценами это был самый разумный вариант фитнеса, который он мог себе позволить.
Адриан пропустил Саймона вперед. Какое место он выберет на этот раз - насиженное или новое? В жизни каждый момент – это выбор, но не за каждым выбором наблюдают с таким вниманием.

Радостно улыбнувшись, Саймон пожал протянутую руку, невзначай проведя своим большим пальцем по чужому. Он выдохнул и огляделся. В квартире что-то изменилось, но Саймон не мог сказать, что. Посмотрев на часы, он поправил их и вошел в кабинет. В этот раз комната казалась светлее, отчего Саймон слегка сощурился. За собой Росс помнил одно качество, которое заметил, пока созерцал себя в зеркало в разное время суток: чем ярче свет – тем ярче его глаза. И сейчас, они наверное, выглядят слишком броско и совсем не подходят к пуловеру. «Надо было синий надеть», думает про себя Саймон и садится в кресло, где сидел в прошлый раз. Посмотрев на картину в новом свете, он задумчиво покусывает губу и вспоминает отрывок своего сна.
- Я записал все, что мне пришло в голову. А ещё я заметил, что мне помогает писать. Мне последнее время снятся странные сны, - задумчиво смотрит на картину, - кошмары местами. И когда я переношу их на бумагу – они не так пугают меня, - улыбнувшись, он посмотрел в чужие глаза, - и я вспомнил что-то из своего детства, правда, мне сказали, что было там все немного иначе! Но я вспомнил, это было странно, - пожимая плечами, он закидывает ногу на ногу, слегка поворачиваясь в кресле.‏

Рассказав свои новости одним духом, словно ему не терпелось их выложить, Саймон уселся поудобнее и вскинул светлые, доверчивые глаза. Да, старинные кресла сами по себе уютные, но вот умеет же парень трогательно в кресле устроиться. Наверное, его так хорошо держать на коленях, он небольшой и увесистый... Черт. Соберись, тряпка, - подумал про себя Адриан. - Целибат – это культурное явление, вековая традиция, свойственная европейской культуре, это никогда не было легко. То есть не целибат, а сублимация, но один хрен.
Так как это был всего лишь внутренний монолог, времени он, почитай, и не занял. Адриан слегка оттянул от горла ворот своего белого вязаного свитера и сказал:
- Действительно, когда мы записываем сны, это дает нам возможность взглянуть на них со стороны. Может быть, сопоставить их с какими-то жизненными событиями. Вы упомянули три темы, Саймон. О чем вы хотели бы поговорить сейчас – о том, что вас поддерживает? О снах? Или о том, что вы вспомнили из своего детства?

Чем больше Саймон проводил время рядом с Адрианом, тем привычнее и ближе он ему казался. Он уже почувствовал желание сесть на ногу, как он делал исключительно дома и пока родители не видят – мать считала, что это некультурно и портит обивку.
- Давайте по очереди, - Росс кивает, облизнув и слегка прикусив губу, кажется, на секунду погружаясь в размышления, - да. Я хотел бы сначала поговорить об этом. Людей, как получилось, у меня в списке нет. И я хотел спросить… А родителей можно туда внести?
- Да, в список можно вносить кого угодно, - подтверждает Адриан. В это клиенты, как правило, не с первого раза верят.
- Я почему-то не сделал этого, - голос действительно удивленный, словно бы, сам Саймон не знает, почему так, - на первое место я поставил рисование. Оно помогает чувствовать мне безопасность, спокойствие и умиротворение. Ещё мне нравится слушать музыку, джаз или может приятные инструментальные композиции. Синатра! Мне нравится слушать Синатру, - внезапно оживленно, даже слегка вскидывает руки, - у него очень красивые песни, - словно бы оправдываясь отвечает Саймон и улыбается, заламывая брови. По нему точно можно сказать, что ему стыдно.
– Синатра? - с интересом переспрашивает Розенфельд, вообще-то тоже любитель старой музыки, но не сказать, чтобы ее знаток, скорее потребитель. – Мне он тоже нравится. Я у него помню «Strangers in the Night», - называя эту песню, Адриан улыбается, так получалось, что эту песню он слушал не раз в начале нового романа, в дни самых радужных надежд. – Ну и конечно, «My Way».
- Да, последнее время я слушаю его очень много! «I love you, baby»; «Chicago»; «I'm singing in the rain», - по памяти перебирает Саймон названия песен, - хотя я не уверен, что последнюю поет Синатра... Те, что вы вспомнили просто замечательные. Они очень в его стиле, - он склоняет голову, раздумывая, насколько верно выразился, и можно ли вообще так сказать.
Закатав рукава пиджака и пуловера, Саймон проводит пальцами одной руки по другой, постукивая по оголенной коже, покрытой веснушками.
- Чтение и записывание мне... очень помогает. Оказывается, я вел записи до того, как потерял память, и очень активно, - кивает он и, чтобы подтвердить это, достает из кармана пиджака черный кожаный блокнот и открывает, - вот сколько всего записано, правда, я вообще не узнаю ничего из этого. Тут даже номера телефонные есть, но я туда звонить пока ни рисковал. Мало ли что там, верно? – Саймон выглядит так, словно просит поддержки или помощи, но не напрямую.
- Мне тоже кажется, что вам лучше не звонить по этим номерам, пока вы не будете знать, что вся эта информация собой представляет, - Розенфельду кажется, что Саймону вообще лучше не носить с собой этот блокнот – но ситуация в целом ему непонятна, и он не хочет запутывать ее еще больше какими-либо непродуманными рекомендациями.
Проводя пальцами по буквам, Саймон выдыхает.
- Вот и я так подумал. Мало ли, что там написано. Не хочу влезать в это, - разглядывая повязки, задумчиво добавляет, - пока, - и переводит взгляд в глаза Адриана, отчего на лице почему-то появляется улыбка.
- Тут в основном цифры какие-то, но есть названия картин. Может, тех, что я продал. Я же, оказывается, работал в аукционном доме и пытался спасти картину Франсиско Гойи, - он кивает и выглядит изумленным, - и тогда я получил по голове первый раз.‏
- Спасти картину? – переспрашивает Адриан. – А что там случилось? Я мало знаюоб аукционах. Кем вы работали, реставратором? – это он припоминает из прошлой беседы, но сразу отмечает, что не уверен в том, что запомнил правильно.
- Да, я работал реставратором. Я был самым молодым сотрудником этого дома, так в статье написано. Я помню, что там есть целый процесс, но не помню его полностью. В статье сообщалось, что я попытался задержать грабителей, но не вышло, и получил тяжелую травму в голову. Это было ограбление, неизвестно кто это сделал, похитители не найдены, так же, как и картина, - Саймон постукивает пальцем по губам, стараясь вспомнить что-то сам, но отчего это кольнуло неприятным ощущением, аж тело немного дернуло, - но я сам ничего, если честно, не помню. А когда пытаюсь, то чувствую себя не очень. Поэтому стараюсь пока не обдумывать тот случай, если быть честным, - Саймон кивает и слегка опирается руками на подлокотники. Снимает одну ногу с другой и сжимает колени.
- Если вы не готовы что-то вспоминать, Саймон, то совершенно нормально об этом не думать. Вы просто рассчитываете свои силы.
Саймон ерзает в слишком большом для него кресле с непринужденностью домашнего зверька.
- А что прибавляет вам сил, Саймон? – спрашивает Адриан. – Что работает на вас?
- На меня? Меня радует есть или пить что-то сладкое... - Саймон хмурится, поджимая губы, явно не уверенный можно ли посчитать это чем-то, что «работает на него». - Прогулки, но у меня их много не случается. Правда, когда я хочу прогуляться, то хожу вокруг дома. У нас есть большой сад, там можно ходить кругами, но сейчас погода такая, -он сделал выразительный жест рукой, - поэтому я чаще смотрю в окно. Мне нравится запоминать, как выглядит мой вид из окна в разное время суток. Пока я точно не могу назвать всего, я не очень-то много испытал за последнее время. Но просто так лежать в кровати тоже, кажется, прибавляет мне сил, - задумчиво глядя в чужие глаза, смотрит как бы сквозь, погруженный в свои мысли, - наши сеансы тоже прибавляют мне сил. Последний раз вы очень вдохновили меня, мне нравится с вами разговаривать, у меня собеседников не очень-то много, - честно говорит Росс и улыбается, стараясь не обдумывать свои слова до конца. А то вдруг стыдно ещё станет за чрезмерную откровенность?

URL
2015-01-06 в 18:24 

ivor seghers
заморский провинциал
(к3)
Сладкоежка Саймон! Интересно, что он покупает? подумал Адриан. Ему самому случалось навернуть в одно лицо ведерко мороженого или восхититься попавшимся в ресторане десертом, но он не уделял особого внимания кондитерским изыскам. Впрочем, эта тема показалась ему не самой многообещающей среди затронутых, поэтому он спросил о другом.
- Я рад, - сказал Адриан. – Мне тоже нравится с вами разговаривать, Саймон. А что для вас ценнее всего в разговорах? Что для вас делает разговор приятным?
Саймон задумчиво улыбнулся, погладил пальцами свою скулу и прикусил губу.
- Мне нравится говорить с вами потому, - Саймон задумчиво смотрит на другую картину, - потому, что вам интересно. И мне не надо рассказывать что-то из прошлого и пытаться постоянно вспоминать что-то. Мы просто общаемся, и мне спокойно, - поправив часы на руке, он сел слегка боком, - и у вас красивый голос. В смысле, приятный тембр, - улыбается Росс и поджимает губы, постукивая пальцем, - в основном, я мало говорю с кем-то. А с вами нравится, - поглаживает пальцем по корешку своего блокнота.
То, как Саймон трогал себя, выглядело очень приглашающе и поэтому отвлекало. Адриан даже мимолетно вспомнил сцену из фильма «Амели». Если бы Саймон играл в ту игру, он точно так же мог бы прикоснуться к своей щеке, показывая...
- Если вы определите, что вам нравится в разговорах со мной, вы сможете искать это в разговорах с другими людьми и расширять свой круг приятных собеседников , - пояснил Адриан. - Подумайте, насколько вам необходимо постоянно что-то вспоминать? Если люди, с которыми вы общаетесь, знают о вашей проблеме, может быть, вы можете попросить их самих припомнить информацию? Или выбрать в качестве разговора что-нибудь, что вы хорошо помните. Пусть даже простые, повседневные темы.
Саймон задумчиво закинул ногу на ногу и поводил пальцами по переносице. Он нервно улыбается. Саймон не любит навязываться и, к сожалению, его пугает чувствовать себя неловко. Ему хочется иметь хоть иллюзорный, но контроль, и когда он его теряет, то неуверенность начинает сочиться из каждой его клетки: начиная от нервных вздрагиваний, заканчивая нелепыми улыбками невпопад.
- Спасибо... Мне кажется, просить людей вспомнить я смогу... ну, или попробую. Я стараюсь говорить о том, что делаю сейчас, но ко мне приехали родственники, и они вспоминают какие-то моменты, которых я совсем не помню. Мне неловко от этого: словно бы, все ждут, что я что-то вспомню, когда они расскажут, - выдыхает он и с извиняющейся улыбкой поправляет часы. - А расширять круг знакомств сложно, когда сидишь дома почти один и почти постоянно.
- Я думаю, близким людям прежде всего важно ваше самочувствие, а то, вспомните вы что-то или нет, на втором месте.
Во всяком случае, Адриану хотелось бы на это надеяться. Он улыбается Саймону в ответ.
- Можно расширять не столько круг собеседников, сколько круг приятных тем, на которые можно поговорить с каждым из них.
- Думаете? – Неуверенно спрашивает Саймон, словно Адриан знает его семью лучше, чем он сам. Сейчас, наверное, так оно и есть – он всеже психолог, а Саймон знает своих только по их рассказам и по тому, что успел увидеть за последние... месяц? Две недели?
– Надо бы составить список тем, - говорит Саймон и поджимает губы, делая пометку для себя в голове,
- Кто эти родственники, которые у вас гостят? – спрашивает Адриан. - Как вы думаете, с кем из них о чем можно интересно поговорить?
- Родственники? Мои старшие братья со своими женами... Сложный вопрос, - отвечает он, поправляя часы и чуть сильнее сжимая ноги, - ну, мне кажется, что Аллен интересуется политикой и экономикой. - Он любит говорить о политике и разных интересных случаях на... кажется, на бирже – мне нравится слушать его рассказы. Его жена, её зовут Мэри, любит говорить о еде и одежде, во втором я даже вроде что-то понимаю! В смысле, - рассмеялся он, - я неплохо сочетаю цвета и разбираюсь в фактурах... Элеонора – жена Эндрю, моего старшего брата, кажется мне милой! Она совсем не похожа на всех, кого я знал раньше, - улыбается он, вскидывая брови, - мы говорим с ней частенько. Иногда просто о чем-то будничном, иногда я прошу рассказать её про то, чем она занимается. Это что-то связанное с компьютерами. А я даже не помню, когда последний раз за ним сидел! – Честно признается Саймон, слегка вскинув руки. - Эндрю любит травить байки и выпивать. Благодаря нему я узнал про пабы больше, чем… наверное, за всю жизнь. Оказалось, что в одном я вроде даже был, по крайней мере, мне что-то такое вспоминалось, - облизнув губу, вскинул брови, слегка заломив их, - кажется, так. С мамой я говорю обычно об искусстве, а с отцом не сказать, что я много говорю – он человек занятой, я понимаю, - пожимает он плечами.
Адриан смотрит на Саймона, умиленно следя за каждым его движением. Он следит так же внимательно, как былые партнеры Саймона по игре в покер, но мотивы его бескорыстны. Содержание речи Саймона доходит с до Адриана легким запозданием. Но реагирует он вовремя. Со стороны кажется, что он просто хорошо обдумывает услышанное.
Иногда, когда Саймон перестает напряженно копаться в своей памяти, из нее всплывают крупицы информации, отмечает Адриан. То, что он раньше не видел никого похожего на Элеонору – вполне определенное воспоминание, например. Но к этому Адриан его внимание не привлекает - есть достаточно других тем для обсуждения, кроме поисков потерянного прошлого.
- Похоже, ваши родственники интересные люди, - говорит Адриан. – И такие разные. Вам хочется узнать о них побольше? Ну, бывает, что человек чем-то интересует, хочется его расспросить. Это тоже может быть темой для беседы. А еще это принесет вам информацию. Ее ведь можно не только припоминать, а собирать другими способами. Чем полнее ваша картина мира, тем легче в нее встроятся недостающие куски...
Саймон посмотрел на часы и выдохнул, улыбнувшись.
- Да, мне нравится говорить с ними. Да, наверное, я бы хотел узнать больше о своих родных, - поджимает губы, - но иногда мне хочется пойти к себе. Когда они все вместе. Может, просто слишком много людей для меня. Я не знаю, - пожимая плечами, говорит Росс и немного упирается подбородком в раскрытую ладонь, - Но как собирать информацию, если я её не помню? Нет, в смысле, вы правы - можно получать новую информацию. Я начал читать журналы, которые навряд ли читал ранее... Папа говорит, что мне лучше пока сидеть дома. А я устал, хочу бегать хотя бы дальше, чем по нашему саду, - Саймон смеется и опускает глаза, - вам, наверное, кажется, что я страдаю из-за того, что ничего не делаю? И это правда! Я хочу чем-нибудь заняться, понимаете? Рисовать мне нравится, но это не удовлетворяет меня полностью, - он провел рукой по шее и выдохнул, мечтательно вскинув взгляд, - я бы погулять сходил в парк, а потом поел бы в кафе. Ну, просто время бы провел хорошо, понимаете?
- Конечно, понимаю, - вздохнул Адриан.
Значит, даже такие простые удовольствия, как бездумно поболтаться по улице, для Саймона сейчас недоступны. И он сидит, как бледный узник, за решеткой наследственного замка. Не удовлетворенный полностью. О, лазоревая невинность этих глаз с покрасневшими белками...
Наскоро разогнав витающие в потеплевшем воздухе ассоциации, Адриан сказал:
– Может быть, дело в том, что ваши родители боятся, что вы опять пропадете. Они за вас в последнее время переволновались. Попробуйте рассказать им, что вам просто хочется погулять по людным местам, где безопасно. Пойти на компромисс, если родители захотят, чтобы вас кто-то сопровождал. Кто-нибудь из ваших более молодых родственников, например.
Адриан и бы сам с удовольствием прогулялся с Саймоном по городу – ему хотелось посмотреть, куда бы он направился. Даже ничем не примечательные окрестности, по которым Адриан проходит теперь каждый день, заиграли бы новыми красками.
Но не такова была его роль в жизни Саймона – по крайней мере, пока тому требовались услуги психотерапевта.

Где-то вдалеке поет Синатра: “You are so easy to love…”
«Вас было бы так легко любить...»

URL
2015-01-06 в 18:24 

ivor seghers
заморский провинциал
(к4)
*
Шофер распахнул перед Саймоном дверцу машины. Стоя у окна, Розенфельд проводил уезжающий автомобиль задумчивым взглядом.
В памяти его вдруг всплыли воспоминания о не столь уж далеком прошлом: о необременительном весеннем романе. Адриан заканчивал работу – парень ждал его в кафе. Стоял теплый и длинный вечер – маячил перед ними, целый и неизведанный. Можно, конечно, было провести его, как обычно, но погода…
- Можно куда-нибудь пойти.
- Например в кино.
- Например в бордель.
- Лучше в бордель, я там не был.
- Как не стыдно в твоем возрасте!
- А ты, а ты… одет недостаточно экстравагантно.
- Да ладно, пошли!.. В бордель! Либо мы его найдем, либо он нас.
Они дошли до центра и присели на краешек фонтана, оглядываясь по сторонам.
- Ну, куда дальше?
- По-моему, мы уже пришли, - сказал Адриан, гадая, подхватит ли его спутник игру.
- Ого, да их тут столько! Чего ты меня не предупредил, что ассортимент такой богатый?
- Ну! Что ты хочешь? Столица!
- Я теперь выбрать не могу… Вон, смотри, как тебе этот, за крайним столиком, в зеленой фуфайке.
- Подожди, не могу же я со спины выбирать. Сейчас оглянется… Ну! Ну давай… Ага, молодец. Ну что ж, я считаю, можно брать.
- А как ты думаешь, он в комплекте?
- Что, слишком много будет?
- На первый раз надо чего-нибудь попроще.
- Вон тот, из-за угла вышел – достаточно простой?
Вот такой они отыскали себе бордель. Он был гораздо здоровее, дешевле и разнообразнее, чем традиционный, - сошлись они во мнении, возвращаясь к вечеру, в лучах заходящего солнца.
Развлечение очень психологическое, но дико непристойное. Они с трудом сохраняли хладнокровие, пока добирались до ближайшей постели – в общежитии парня, помнится – или хотя бы до кустов в тупиковом углу двора, на который не смотрело ни одно окно.
Где этот парень, куда делся? Уехал за границу, кажется. Рисует там или ставит фильмы, или занимается рекламой. В шкафу Адриана завалялась его рубашка в зеленую и бордовую клетку.
Много чего можно рассказать о вещах, которые завалялись у Адриана в шкафу. Люди часто забывали у него что-то свое. И он хранил это с фетишистской бережностью, но невинно, не доставая и не теребя в руках. Потому что ведь и пациенты регулярно что-нибудь забывают в кабинете психолога, и потом важно им это вернуть. Ведь оставив на его территории что-то свое, часть себя, они показали свое доверие. Так клиенты повторяют очень архаичное инфантильное взаимодействие, когда раз за разом выкидывали погремушку из кроватки, а мама слишком скоро устала ее возвращать, не успев убедить их в том, что, когда выплескиваешь свое в огромный мир, это не бывает потеряно.
Что мир бережен, а не враждебен.

Часы свиданий, часы совместных прогулок, и наполненные и легкие, были не так уж редки в его жизни, но всегда проходили, ничего не оставляя по себе – как вода сквозь пальцы, вода, оставляющая даже руки чистыми. И когда – через не подлежащее предвидению время объявлялся пациент ли, друг – тоже заранее никогда не известно, кто - чувство благодарности от этой неожиданности становилось сильнее.
Удача, еще одна улыбка жизни – а не заслуженная награда. Потому что в то время, когда Адриан ее заслуживал, он как раз не думал, что чем-то это ему отольется.
Это значит, что он не планировал свою жизнь стратегически и признавал, что не властен над собственным будущим. По безжалостной жизненной логике, такие-то люди и остаются у пустого корыта.

Адриан спрашивал владельцев забытых вещей – если удавалось до них дозвониться – что делать с их имуществом. Ответа "делай что хочешь" он не получал никогда. Они вспоминали, расстраивались, вспоминали, как любили эту рубашку, вдруг замечали, как им трудно будет пережить без нее то время, пока они с ней не воссоединятся… Воспоминания получались овеществленными для обоих. Но Владельцы вещей не приезжали – и не расставались с воспоминаниями. А Адриан не расставался с вещами. Не федерал же экспрессом посылать.

URL
2015-01-06 в 18:27 

ivor seghers
заморский провинциал
(к5)
*

За семейным ужином не только Саймону довелось вспомнить что-то новое.
- Макнайт? Джонни Макнайт, говоришь? – оживился Эндрю. – Джонни-бой! Я же у него на мальчишнике был. Мам, скинь мне его номер телефона.
- Возьми, сынок, найди тут сам, - протянула мама свой телефон. Она была не в ладах с электронными приспособлениями.
- Джонни, помнишь, как мы пили с тобою в Эдинбурге? – напористо начал Эндрю разговор. - Как кто? Так это же твой кузен, Эндрю! А Себастьян как поживает?.. В Америке? Как в Америке?
– Ну, ты его видел, Эндрю, он же перекати-поле, - послышался из трубки саркастический баритон. – Вот и до Америки докатился.
- Мам, где у тебя громкая связь отключается? Джонни! Пойдем в паб, я тебя с Элеонорой познакомлю! И ты свою жену бери! Эх, жаль, что Себастьян в Америке!
- Может быть, приедет в Лондон в августе... Нет, Маргарет, я не знаю, какие у Себастьяна дела в Лондоне.
- Мам, где... А, нашел. Джонни! Ну идем? Да? Аллен, собирайся, пошли тоже с нами!
- Ты что, куда Мэри в паб? Хочешь, чтобы она там и родила?
- Ты зануда, Аллен! Саймон, пошли с нами, выпьем пива!
- Так! – выпрямилась мама. – Эндрю, отстань от мальчика. Ему нельзя пить, ты видел его томограмму?
- Да, - признал Эндрю, - такое не скоро забудешь.
И отстал. Он был генеральным директором находящегося в Германии предприятия по производству точной медицинской техники, образование имел не только экономическое, но и специальное инженерное, и в томограммах немного разбирался.
Когда Эндрю со своей немецкой Элеонорой, гогоча и толкая друг друга локтями в бок, отправились таки в паб, Кэтрин вздохнула и сказала:
- Эндрю все такой же. И когда только мы от него внуков дождемся... Боюсь, он правильно говорит, что не дорос.
- Ну, может и не дорос, а свой первый миллион он уже давно заработал, - сделал папа свое фирменное замечание, от которого всем за столом стало слегка неловко. Разве что кроме Саймона, которому было трудно сосредоточиться на смысле реплик в громком разговоре наперебой.
- И Элинор тоже не очень-то торопится, - отметила Кэтрин с легкой ноткой неодобрения. - Хотя это довольно странно в ее возрасте.
- Мне врач сказал, - мечтательно произнесла Мэри, - тридцать пять – возраст критический.
И вздохнула. Двойня давила на диафрагму, поэтому у Мэри была небольшая одышка.
Аллен тоже вздохнул, печально глядя на дверь.

*

В пабе Эндрю вспоминал Себастьяна и рассказывал жене байки из его биографии – как-то так получилось, что с ним он пил в Эдинбурге даже больше, чем с Джонни. Проф. Дж.Макнайт рассказывал о том, как Себастьян Мерфи стал воротилой американского рекламного бизнеса, Маргарет саркастически улыбалась, думая, как это Себастьян вмиг сделался успешен, когда пришел случай им похвалиться перед родичами, а Мэтт занимался увлекательной игрой, пытаясь установить, насколько далеко можно умотать, пока его кто-нибудь не поймает: мама, папа, тетя, дядя, или какие-нибудь еще тети и дяди из-за соседних столиков. Чаще всех Мэтта ловила Элеонора. Планируя раннее воспитание сына, профессор Макнайт учел быстрое развитие африканских младенцев, которых матери таскают с собой повсюду, пока могут унести на спине. Маргарет, хорошо зная характер мужа, не возражала. Она уже некоторое время назад поняла, что возражать профессору утомительно и бесполезно.
В теплой компании Джонни-бой все-таки подвыпил, растерял свою параноидальную бдительность и расхвастался.
- А еще Себастьян однажды заработал сто фунтов, потому что не нашел Гайд-Парка.
- Да не может быть! – подначил Эндрю.
- Он в Лондоне плохо ориентировался. У него вообще с ориентацией беда, особенно когда пьяный. Ну и вот, зашел он просто в какой-то скверик на углу и подумал, что это Гайд-парк. И принялся говорить речь. А сто фунтов ему в шляпу накидали, мелочью. Он ее в какой-то момент сорвал с головы и бросил на землю. Я хорошо помню, как это случилось, это после моей свадьбы было. Я как раз искал Себастьяна, куда он пропал. Боялся за его жизнь.
Элеонора вздохнула с немецкой сентиментальностью, от полноты чувств прижимая к груди Мэтта, которого как раз поймала и взяла на колени.
- Ну как, искал. Ни по каким улицам я не бегал, еще не хватало, - строго сказал Джонни. – Нашел на ютьюбе.
Маргарет посмотрела на него загадочно, как Джоконда, но ничего не сказала.
Ближе к двум часам ночи они стали звонить Себастьяну, чтобы сказать, как по нему соскучились (Эндрю), и как хотят с ним познакомиться (Элеонора). Джонни, с чьего телефона звонили, смотрел на них, как мудрый патриарх. Себастьяна разбудили как раз вовремя на работу.
Вернулась эта парочка Россов (точнее, Э.Росс и Э.Викланд) уже заполночь – ввалились в дом, гогоча, как пьяные гвардейцы, и азартно припоминая обрывки каких-то историй.
«Шуму-то! Шуму!» - поморщилась мама, и, дождавшись домой последних членов семьи, наконец погасила ночник. От главы семьи тоже шуму было порядочно: он храпел.

...Мэтью такая лапочка! У него голубые глаза, представляете! – восторгалась Элеонора на следующий день. Мэтью тронул сердце даже немецкой феминистки. – Симон, повернись сюда! Вот такие же глазки у Мэтью.
- Пошел в прабабку, - отметил Роберт и скупо улыбнулся. Шотландскому патриарху радостно было слышать, что семейные гены распространяются по миру, пусть даже окольными путями.

URL
2015-01-06 в 18:27 

ivor seghers
заморский провинциал
(к6)
*

- Я тут нарисовал... Погодите, я покажу. Я сфотографировал, вот, видите... – Саймон включает странно старомодную «мыльницу», неловко – у него то ли от волнения руки дрожат, то ли от травмы до сих пор нарушена мелкая моторика. – Черт... Это я у мамы взял фотоаппарат, понятия не имею, куда моя камера делась... Нет, так не видно.
- Может быть, я выну карту памяти и посмотрю в ноутбуке?
- Да, пожалуйста... – Саймон с облегченным вздохом протягивает ему фотоаппарат в ладонях, сложенных лодочкой.
На экране появляется изображение. Это называется «ню» - вот все, что Адриан мог бы про эту картину сказать. И еще он практически уверен, что картина выполнена в старомодной манере.
- Правда, красивая? – требовательно спрашивает Саймон.
- Ну... - начинает Адриан, разглядывая довольно светлую мулатку, которая лежит перед зеркалом в позе, прославленной знаменитым полотном Диего Веласкеса. – Большие глаза, правильные черты лица. Да, такой тип внешности считается красивым.
- Считается?! – с негодованием переспрашивает Саймон. Кажется, он принимает холодность Розенфельда близко к сердцу.
- Я абсолютно не смыслю в живописи, - признается Адриан. – Если я не вижу выражения лица, не вижу, какое оно в динамике, то для меня его изображение – все равно что узор на обоях. Правда, - вспоминает он, - есть картины с намеком на мимику. – Святой Иоанн Леонардо да Винчи, или его же Вакх, мне нравится их улыбка. - Тут Адриана внезапно посещает мысль, что так он может проколоться, и он снова обращает свой взор на экран. – А здесь я не могу прочесть вообще никакого выражения. Если приглядеться, это лицо кажется мне скорее... пугающим.
Адриан наклонился ближе к экрану и отшатнулся.
Он увидел скрытое в полумраке другое лицо: прислужница, что на заднем плане картины придерживает перед лежащей большое зеркало. Это не негритянка, как показалось вначале. Это сильно разложившийся женский труп.
- Да, картина в современном вкусе, - произносит Адриан общее место, просто чтобы унять дрожь.
Он отдает Саймону карту, сначала машинально нажав «Сохранить файл».
Вечером он вновь созерцает оставшийся у него снимок картины. На ночь смотреть на такое не надо, но эта картина словно притягивает его чем-то.

*

- Войдите, - откликнулся Саймон на стук. Это было совершенно излишне, потому что его отец одновременно постучался и открыл дверь. В собственном доме никто не мог помешать Роберту Россу входить туда, куда, и тогда, когда ему потребуется.
- Зря ты растворитель нюхаешь, Саймон, - ворчливо сказал он. – Надо спросить врача, не повредит ли это тебе.
Он сделал несколько шагов по комнаты и остановился у картине на стене.
- Лопни мои глаза, так это же...
Саймон продолжал работать над новой картиной - кое-что срочно надо было доделать, пока краски не высохли.
- И ты хочешь сказать, что ты ее не помнишь?
- Кого? – вскинул взгляд Саймон. - Ее? А кто это?
- Саймон, ты же ее домой привел! Эту цветную девку, черт знает, как ее звали, представил как свою невесту! А я сказал, что если хочешь жениться на негритянской шлюхе, лучше тебе начать зарабатывать на свадьбу прямо сейчас, потому что на такие расходы я тебе денег не дам!
Вспоминая этот недобрый день, Роберт повысил голос, хоть и не до таких грозных раскатов, как тогда.
Саймон проворно пригнулся и прикрыл голову локтем. Отец сразу умолк и застыл, глядя на сына. Несколько секунд прошло в тишине. Саймон медленно распрямился, огляделся и подобрал кисть, которую выронил.
- Извини, папа. О чем ты хотел поговорить? Ты что-то спрашивал, но я... – он недоуменно морщит лоб, пытаясь припомнить, что случилось, - отвлекся.
- Ничего, сына, все в порядке, - хрипло сказал Роберт. – Давай это, занимайся, не буду мешать.
Остановившись на лестничной площадке, старый Росс саданул кулаком по стене. Затем спустился к себе в кабинет и сделал несколько телефонных звонков. Позвонил он, среди прочего, и психотерапевту.
- Задание изменилось, Розенфельд, - сказал он. Если он за чью работу платил, то считал нормальным эту работу контролировать. – Не делайте ничего, чтобы Саймон вспомнил. Есть другие способы выяснить. Короче, не надо.
- Я ничего для этого и не делал, - ответил Адриан. - Моя задача – помочь вашему сыну снова обрести психологическое равновесие и восстановиться. Это все. Никакой добросовестный специалист не предложит вам сейчас ничего другого.
- Правильно, - одобрил Роберт. – Продолжайте в том же духе.

URL
2015-01-06 в 18:28 

ivor seghers
заморский провинциал
(к7)
*
-Whoa,whoa, whoa! Почему ты, Роберт, ущипнул меня за задницу? – спросила Элеонора папу своего бойфренда, войдя в столовую погожим утром.
- Это национальная шотландская традиция! – жизнерадостно отозвался Эндрю, который уже пожирал яичницу с беконом. Похоже, он не ревновал подругу к отцу.
Роберт только скалился в седые усы. Вообще-то ему был более близок эстетический вкус старшего сына, чем среднего, но жену Аллена сейчас было лучше не щипать, в ее-то положении. Кэтрин, к счастью, еще не спустилась к завтраку – из-за своей бессонницы она просыпалась позже всех в семье.
- Потому что ты носишь провоцирующую одежду, Нора, - меланхолично объяснила Мэри, попивая свой имбирный чай. Как женщина беременная и юридически замужняя, Мэри чувствовала себя вправе немного поучить Элеонору жизни. – Попробуй надеть что-нибудь другое вместо этих своих велосипедок.
И она критически оглядела сей предмет туалета, а заодно и крепкие икры немецкой феминистки, покрытые густым блондинистым пухом. Элеонора типичная немка: высокая, белобрысая, румяная и в теле. С невнятной стрижкой, в круглых очочках, в футболке с логотипом родной компании (познакомились они с Эндрю на работе), и в леггинсах. И без бюстгальтера, по поводу чего Кэтрин отозвала ее в сторонку и тихо с ней поговорила. Внешность немецкой феминистки шокировала миссис Росс.
Мэри, напротив, женщина ухоженная, как и подобает жене банкира.
- У нас авиакомпания багаж потеряла, - пояснил Эндрю. – Не понимаю, как она умудрилась, без пересадки-то.
- Почему же ты не купила себе что-нибудь из одежды, Нора? – удивилась Мэри. – Вы уже второй день здесь.
О том, чтобы предложить поносить какие-нибудь свои вещи и речи быть не могло – Элеонора была раза в полтора больше, чем Мэри.
Эндрю с Норой переглянулись. Он президент-генеральный директор, она ведущий инженер, к шоппингу оба относятся одинаково.
- Времени не было, - попыталась оправдаться Нора. – То город смотрели, то в паб. Но ты, конечно, права, Мэри... Ты знаешь здесь какие-нибудь интересные секонд-хэнды? Или барахолки?
Мэри ответила ей удивленным взглядом. «Разве по мне похоже, что я знаю что-то о барахолках?» - как бы говорил он.
Зато Саймон очнулся от раздумий, в которые был погружен, оставляя без внимания разворачивающиеся перед ним картины семейной жизни.
- Есть неплохая лавочка на Чешир-стрит, сто десять, в Ист-Энде, - сказал он.
Казалось, он и сам удивлен внезапно всплывшей информацией.
- Спасибо, Саймон! Поедем, а? – повернулась Элеонора к Эндрю.
- Нет! - отшатнулся тот (шоппинг есть шоппинг, пусть даже в секонд-хенде). – У меня сегодня... планы. Поезжай с Саймоном. И с Дженкинсом, конечно, - ответил Эндрю отцу, только тот успел открыть рот. – Дженкинс - это наш шофер, Нора.
Нельзя сказать, что Саймон был в восторге от предлагаемой компании. Но уж очень ему хотелось посмотреть, что это за лавка, о которой он помнит только адрес. Что-то он там найдет?..
- Стоит только отвернуться! - трагически воскликнула леди Кэтрин через час, когда спустилась к завтраку в почти опустевшем доме. – Мэри, - обратилась она к невестке, расположившейся с вязаньем в кресле, в уголку северной гостиной. – Ты даже не представляешь, что такое иметь детей. Ни минутки сердце не на месте...
Кэтрин без сил присела за край стола, удрученно кивнула горничной: «Можете принести кофе прямо сюда, что уж теперь», и принялась рассказывать Мэри, каково это, быть матерью.
В машине Саймон обнаружил, что напевает что-то себе под нос.
«Something old, something new, something borrowed, something blue…»
Старинная свадебная песенка.

*

И вот едут они, Элеонора в своих велосипедках и одолженной у Эндрю ветровке, с навороченной камерой на шее. Она высовывается из окна, фотографирует, задает о попадающихся на пути достопримечательностях любопытные вопросы, на которые отвечает Дженкинс.
Саймон смотрит, как немка уходит в зал секонд-хэнда, а сам поворачивается к тому темноватому, похожему на пещеру, уголку, где продается бижутерия и антиквариат.
- Саймон! – удивленно окликает его из-за прилавка старушка в очках с массивной, как 1970-е, оправой, и в ярко-розовом газовом шарфе. – У меня для вас есть то, что вы искали.
Она выходит в подсобку и возвращается, неся в руках сверток, размером и формой напоминающий коробку от торта. К обертке приклеена скотчем записка. Саймон присматривается – почерк его собственный.
Она ставит его на прилавку, разворачивает бумагу – внутри оказывается шкатулка.
- Вот видите, вы здесь фамилию изготовителя написали, и годы. Вы ведь такую шкатулку хотели подарить невесте? Я вам звонила, Саймон, но у вас телефон не отвечал. Но я подумала, вдруг вы все же за ней зайдете, и не выставила ее на продажу. Я помню, как важно вам было ее найти. Будто без нее и свадьба не состоится, - смеется она.
Но, заглянув в глаза Саймона, который смотрит на нее без улыбки, пожилая дама замолкает.
- Простите, - говорит она. – Вам эта шкатулка... еще нужна?
- Очевидно, - отвечает Саймон , так и не вспомнив, почему и когда он ее искал.
Он проводит ладонью по гладкой крышке. Темное дерево, инкрустация: два голубка и ленты, завивающиеся в форме двух сердечек. На краю одной ленты – небольшая щербинка, фрагмент вставной детали вывалился.
Ни одного воспоминания.
- Если ее открыть, - говорит хозяйка, - заиграет музыка.
Саймон осторожно берется за крышку. Тихо, словно шепотом, позванивают колокольчики, вплетаясь в доносящиеся из зала со старой одеждой звуки «Strawberry fields», и играют они тот самый мотив, который пришел ему в голову в машине.
Strawberry fields… Something borrowed... Nothing is real… Something new…
- Можно я посижу здесь у вас? Подожду... - Саймон кивает в сторону примерочных, затрудняясь назвать свою спутницу.

Living is easy with eyes closed
Misunderstanding all you see
It's getting hard to be someone
But it all works out
It doesn't matter much to me
Strawberry fields forever…

*

Дома Саймон уносит шкатулку к себе в спальню и вспоминает о ней только вечером.
Он открывает шкатулку, из нее льется нежная мелодия и растворяется в воздухе.
Strawberry fields… Nothing is real…
«Странно, что шкатулка играет «Земляничные поля», - думает Саймон. - Ведь она изготовлена в 1880-е годы».
Еще более странно, что в ней нет никакого музыкального механизма. Саймон наклоняется к ней ближе, рассмотреть, но видит внутри лишь деревянные стенки, которые слабо пахнут смолистым деревом. Просто шкатулка.
Он рассеянно кладет в нее тюбик охры и закрывает крышку.

URL
2015-01-06 в 18:29 

ivor seghers
заморский провинциал
(к8)
*

Учитывая сложный случай, с которым он работает – да и перемену жизненных обстоятельств – Адриан Розенфельд, конечно же, позаботился о хорошем супервизоре.
Он выбрал специалистку из Австралии. Во-первых, она стояла у истоков нарративной терапии, во-вторых, с ней он мог попрактиковаться в английском языке.
Она оказалась седовласой, румяной хохотушкой. Она долго работала в социальных службах и повидала такого, о чем Адриану даже читать было страшно. Манера говорить и все ее поведение действовало на истерзанное сердце поистине целительно.

- Да, это и правда тяжело, - сочувственно протянула она, услышав о его трудностях. – Что ты делаешь, чтобы справиться.
- Вообще-то... ничего я не делаю. Просто стараюсь жить как обычно, в первый раз что ли. Мне сорок два года, Нетти, а не двадцать, чтобы переживать по таким поводам.
- Ты сейчас не очень счастлив, что в обозримом будущем у тебя с этим парнем ничего не будет, это естественно, чего тут стыдиться. Надрывный оптимизм еще никому не помогал.
Адриан вздохнул.
- Я просто стараюсь не задумываться.
- Будь все-таки внимателен – не уходи от ситуации. Если что-то чувствуешь, обращай на это внимание. Не старайся игнорировать. Может быть, так ты найдешь для себя лучший способ справиться. Переживания ведь вносят в жизнь новые цвета, даже если они не полностью счастливые.
- Да. Это точно.
- Ты не думал о том, чтобы расширить свою практику? Просто чтобы не зацикливаться.
- Да мне и заработок бы не помешал...

Как по заказу, к вечеру позвонила Маргарет Макнайт. Не зря Розенфельд после конгресса рассовал свои визитные карточки всем, до кого дотянулся.
- Ко мне обратилась пациентка, а я слишком занята.
- А как же... профессор Макнайт?
- Он тоже занят. И он не берет пациентов с высоким риском суицида. А вы, Адриан, человек здесь случайный, на вашу репутацию суицид не повлияет.
- Хорошо, я понял. Дайте ей мои координаты, конечно.

В свободное время Адриан отвечал на своей страничке на вопросы людей, которые нуждались в психологической поддержке. Особенно проникновенно он писал подросткам, которые страдали от неразделенной любви. Четырнадцать лет или сорок, какая разница! Невзаимная любовь – в принципе та же самая.

*

Ночью Адриану приснилось, что он гладит Саймона по голове. Проснувшись, он даже не мог сразу взять в толк, где он и с кем, а когда понял, что один, то почувствовал глупое разочарование. «Хорошо, ничего похуже не привиделось, - подумал он, окончательно приходя в себя. – Смогу ему в глаза смотреть». Следующего сеанса было ждать два дня.
Дома, в Германии, одна клиентка поместила благоприятный отзыв о работе Адриана на специальном форуме анорексичек. Нашел он его только задним числом, когда стал недоумевать, почему к нему косяком пошли эти весьма специфические клиентки, тяжелые, как чугун, и рассчитывающие на долговременную терапию. Вдруг и с Саймоном так будет... Неожиданный успех, восторженный отзыв – и на прием потянутся англичане с амнезией. Это и неплохо бы. Но многое зависит от того, что именно скрывает его отказавшая память. Вдруг, Саймон наоборот будет горько сетовать: зачем вы меня заставили это вспомнить? Кстати, на него похоже.
Саймон, имя тихое и мягкое. Как будто созданное для обращения «Simon, darling».

*

«…You keepers of youth, you guardians of beauty…» - звучит из динамиков. Адриан занимается пауэр-йогой, вспоминая о родном спортзале. От природы он худой и жилистый, поэтому, чтобы поддерживать мускулатуру, ему приходится задавать себе силовые нагрузки и следить за питанием.
Он неплохо приспособился к квартире, но все же она тесновата, коврик пришлось расстелить в углу гостиной.

- Что-нибудь не так? – предположил Саймон, вслушавшись в хрипловатые ламентации Леонарда Коэна. Адриан одет менее официально, чем обычно: в футболку и серые спортивные штаны.
- Перепутали день, - ответил Адриан. – К счастью, сейчас я свободен. Мы можем провести сеанс сейчас, или же вы можете вернуться в четверг.
- Лучше сейчас, - сказал Саймон. - Раз уж я здесь.
И потерянно огляделся.
- Хорошо. Как вы себя чувствуете, Саймон? Может быть, хотите пить?
Ведь такая забывчивость может быть вызвана не побочными эффектами переноса, о которых предупреждают психоаналитики, а ухудшением физического состояния. Саймон выглядел осунувшимся.
- Да как-то... не в своей тарелке. Спасибо, чаю хорошо бы. Я не выспался, всю ночь писал картину.
- Разве для занятий живописи не нужен дневной свет?
- Картина погружена во тьму, - ответил Саймон.
- Чай у меня только зеленый – пойдет?
Стремясь подольше удержать уходящую молодость, Адриан выбирал продукты в зависимости от их пользы для организма. По этому же принципу был выбран и черный шоколад.
- Пойдемте в кабинет. Чай я захвачу.
И вот кружка на старинном столике, на блюдечке куски шоколада: не очень-то элегантно, но чем богаты, тем и рады. И Адриан спрашивает:
- Сегодня я оказался дома, но если бы меня не было, вы могли бы потерять время. Как вы думаете, что вы можете сделать, чтобы лучше планировать время и не путать, когда у вас назначены дела?
Саймон вздыхает и слегка краснеет. Задумчиво закатив глаза, он предполагает:
- Может, мне стоит записывать каждую дату и отмечать сколько должно пройти дней? - Интересная мысль! – Адриан действительно давно не слышал такого причудливого описания ежедневника.
- Я не знаю, если честно, - говорит он слегка смущенно, - А вы бы мне что посоветовали? Мне кажется, что ваше мнение я могу послушать.

- Если вы ведете дневник каждый день, наверное, полезно записывать, сколько дней осталось до следующей встрече. А еще есть календари с местом для записей – если вы повесите такой на стену, все планы на месяц будут у вас перед глазами. Попробуйте - какой-нибудь способ да подойдет. Наша цель здесь – найти то, что лучше всего помогает лично вам, Саймон.
- А если планы вдруг резко изменятся, то как я смогу это поменять? – Задумчиво спрашивает в ответ Саймон, - хотя я не уверен, что у меня могут поменяться планы. Спасибо, я куплю такой, звучит так, словно бы это мне поможет. Может, мне стоит приклеивать стикеры на каждый день? Хотя они могут отвалиться. Кажется, в телефоне можно ставить заметки... – говорит он задумчиво и улыбается. - Я удивлен, что сегодня так вышло. Видимо, слишком много врачей – этого я и боялся, если честно, - аккуратно пожимая плечами, говорит Саймон и трет кончик носа пальцем.
- Вы сказали, слишком много врачей? А сколько их у вас?
- У меня? Я хожу к неврологу, иногда обследуюсь у хирурга, лечусь у остеопата, честно говоря... для меня это много, - погладив себя по губе, он задумчиво заканчивает мысль и переводит взгляд в чужие глаза.
- Некоторые люди, которые росли в очень заботливой семье, не приучены заботиться о себе сами. Но обычно наступает время, когда лучше этому научиться.

*

После сеанса Адриан проводил взглядом отъезжающую машину и застыл у окна в задумчивости. Он вспомнил, как Саймон взволнованно вскинул руку ко лбу, словно намереваясь запустить пальцы в волосы – но отвел прядь назад медленным, осторожным движением, оставшимся, очевидно, с тех пор, когда его руки еще не зажили.
...Весь день прошататься по городу, заходя перекусить в приглянувшиеся ресторанчики, а когда солнце склонится к закату, вернуться домой и заняться любовью – именно так для Адриана выглядел совершенный день. Сейчас этот день представился ему как живой.
Если у Адриана и были способности к искусству, то все их он вкладывал в свои романы – те, что писал не на бумаге. Но сейчас он начал печатать в чистом окне файла:
«Дорогой мой, то, о чем я буд тебе писать, может, не случится вовсе, а может быть, сбудется, и мы вместе улыбнемся тому, как я гадал...»
У Адриана были огромные, с молодости не израсходованные, запасы немецкой сентиментальности. Он писал, как будто слова невидимой нитью связывали его с Саймоном. Как будто этот призрачный шанс на то, что он их когда-нибудь прочтет, всё менял.
«...Мы будем путешествовать, как в давние времена, медленно, долго, без определенной цели...»
Адриан закрыл ноутбук, только когда почувствовал, что у него слипаются глаза. «Я все правильно делаю, - подумал он, засыпая. – Выражаю свои чувства. Иначе они бы прорвались в какой-нибудь оговорке, что, конечно, было бы неприемлемо».

URL
2015-01-06 в 18:31 

ivor seghers
заморский провинциал
(к9)
*
На родине Адриан распределял свое время между работой, любовными шашнями, хозяйственными заботами и уходом за собой. Он привык к такому распорядку. Теперь любовные шашни были отменены решением судьбы, да и работы было мало, что ограничивало расходы на последний пункт программы. Досуга сделалось многовато.
Между сеансами Адриан скучал. Отчаянно, как 15-летний подросток на каникулах в глухой деревне. Он читал те книги, которые казались ему типично английскими и немного старомодными (как Саймон), то впадая в тоскливую оторопь от Ивлина Во, то умиляясь Александру Милну.
В эти дни Адриан подолгу разговаривал по скайпу со своей нью-йоркской сводной сестрой. Элла очень любила своего «брата-гомосексуалиста», и не возражала, когда он ей плакался в жилетку. Он не упоминал ни имен, ни характерных черт - профессиональная привычка психотерапевта. Она млела, слушая о превратностях однополой любви. «А то бы приехал, Адриан, - предложила она на прощание. - Я тебе всегда рада. Помнишь, как здорово было в прошлом году?». В Нью-Йорке и правда было весело, но за последний двухнедельный визит Адриан утомился изображать опереточного гея. Тем не менее, потенциальное сестринское гостеприимство грело. Это было решение на крайний случай. На самый крайний. Все-таки две недели трахаться с новыми знакомыми, с перерывами на шоппинг, посещение бродвейских шоу и посиделки в кафе – здоровье у него уже не то.
Проф. Макнайт позвонил Розенфельду и с пристрастием допросил о том, почему ему звонила его жена. Ее исходящие звонки он, конечно, просматривал. Помощи от этого гения рекламного продвижения ждать не приходится, понял Адриан, да и вообще от сильных харизматиков лучше держаться подальше.
В ожидании лучшего Адриан подрядился работать волонтером в социальном центре. Вряд ли его посетители когда-нибудь скопят денег на личного психотерапевта – но такая работа позволяет повысить квалификацию, познакомиться с коллегами (отчаявшиеся женщины или странноватые энтузиасты) и, если включить воображение, почувствовать себя на переднем крае, как будто он от горя ушел на войну. Хотя большинство посетителей центра - матери-одиночки-алкоголички, потребители крэка, и даже наркоманы в активном поиске своего зелья были, конечно же, не столь опасны, как фашисты, с которыми ушел воевать персонаж дочитанного Ивлина Во.
Адриан ностальгически вспоминал о своей работе в Германии. За некоторых клиентов он беспокоился. Как там, например, молодой Хотчнер с его бессонницей? Придя всего лишь на один сеанс, половину из которого он к тому же проспал, этот многообещающий актер остался для Адриана загадкой. Розенфельд написал ему электронное письмо, чисто по-человечески интересуясь, как у него дела. Даже не особо надеясь на ответ.
«Неужели вы в Лондоне?! Как чудесно! Я здесь на гастролях», - ответила молодая звезда. – Можно к вам зайти?»
В кабинете Гидеон грустно огляделся своими черными, как ночь, глазами, сказал:
- Какая у вас живописная обстановка. Очень понравилось бы Ричарду. - И заплакал. Гидеон Хотчнер очень красиво плакал на экране. В жизни это также получалось у него естественно и с достоинством. Розенфельд сочувственно вздохнул и протянул ему коробку с платочками.
- Я не хочу жаловаться, - сказал Гидеон. – Я с тех пор сплю. С самого вечера после того спектакля... – он всхлипнул. – Бессонницу как рукой сняло. И мама жива. И у Шэрон все благополучно. Такое впечатление, что чем-то надо платить.
Духоподъемное это зрелище, оживший герой Сэлинджера, - думал Адриан, слушая про любовный треугольник, в котором страдал, по-видимому, один лишь совестливый Гидеон.
После этого посещения, выговорившись, душка-Гидеон снова благодарно упомянул Розенфельда. Да не просто на своей страничке в Фейсбуке, а в каком-то интервью. Самые горячие поклонницы юного Хотчнера были как раз той категории, которая особенно любит посещать психотерапевтов – платежеспособные дамы за тридцать. Отлично! Скучать Розенфельду больше не приходилось.

*

Итак, время у Адриана теперь занято плотно, он видит Саймона дважды в неделю, но пишет ему по вечерам.
Он пишет. Он не может не выражать свои чувства в словах, но, не обладая литературными дарованиями, выбрал самый непритязательный жанр – эпистолярный.
«Теперь я бываю занят целыми днями, но эти письма – для меня отдых. Подобие безмятежного общения. Как бы всё ни обернулось, мой друг – эти письма будут существовать, чтобы свидетельствовать тебе о моей искренней приязни. Заменится ли обращение «мой друг» на «любовь моя»?..

*

Саймон сравнивает Нору и Мэри скорее подсознательно. Две женщины, которые находятся рядом с некой периодичностью, но достаточно часто, чтобы начать о них думать. Жена Аллена кажется Россу младшему похожей на куклу. Красивую, не такие, как современные пугающие в своей неестественности куклы. Мэри невысокая, хотя за пределами дома на каблуках она выше Саймона. Однако, даже не смотря на это - она кажется маленькой и хрупкой, а живот у неё выглядит даже немного комично. Саймон рассматривает ее задумчиво, а иногда даже делает какие-то эскизы и зарисовки в блокноте, который носит с собой.
Мэри владелица сети салонов красоты, как узнает позже бывший реставратор.
"Теперь-то понятно, почему она всегда такая ухоженная", думает про себя Саймон и улыбается, слушая, как Мэри рассказывает ему о коррекции ногтевой пластины. Она улыбается и сообщает, что готова сделать это за бесплатно и ему нечего бояться - это совсем не больно. Она мягко гладит его по руке, а её пахнущие цветами пряди каштановых волос приятно щекочут Саймону щеку.
"Спасибо", говорит он, но внутри, конечно же, думает. Не помня, что случилось с его руками, доверять их кому-то снова страшновато. Настолько страшновато, что рука подрагивает от прикосновения мягких подушечек и аккуратных накрашенных ногтей. Улыбка у Мэри добрая. Есть в ней что-то от кошки.
Так детально разглядывая жену своего брата, Саймон иногда задумывался над тем, не приревнует ли Аллен к нему свою жену, но нет, кажется, он не считал это возможным, а Саймон и не оскорблялся - ему же не нужна была чужая жена.
Но одежда у Мэри действительно всегда была потрясающая и очень качественная.
"Дорогая", думает Саймон, глядя на легкое просторное платье кремового цвета, "И клатч хорошо подобран по цвету. Интересно, у неё стилист или она сама выбирает себе гардероб?"
Попеременно глядя то на салфетку, то на Мэри, Росс зарисовывает яркие черты лица невестки: курносый нос, родинку на щеке и мягкие, отчего-то кошачьи, губы.

*
«Угадай, что случится через год, - пишет Адриан. – Что угодно».
Иногда он в своей одинокой игре в загадки выходит за пределы благоразумия и приличий. Но это не имеет значения – ведь его письма никто не прочтет, да и имен не упомянуто.
«Мы лицом к лицу, я закрываю тебя собой. Я смотрю на тебя в упор – твое лицо спокойно, доверчиво, почти мечтательно. «Ты только не делай ничего, чего не хочешь», - говорю я и бережно переплетаю свои пальцы с твоими, ладонь к ладони. Ты выпрямляешь пальцы, приглашая меня проскользнуть между ними, дотронуться до нежной кожи у их основания. Потом потягиваешься, до краткой блаженной дрожи. Осторожное движение – я чувствую, как ты трешься об меня. Но сохраняешь свое молчание.
Ты держишь меня за руку, но закрываешь глаза, не возражая, но и не подсказывая, что мне делать. Затем ты закидываешь ногу на мои и с тихим, нетерпеливым стоном дергаешь бедрами, прижимаясь ко мне снизу. Ты дышишь глубоко, но все еще ровно, будто в трансе.
Ты бурно вздрагиваешь подо мной, закинув руку мне на шею, и затихаешь. Пальцы лениво шевельнулись, нога скользнула по моей щиколотке. Я чувствую кожей влагу твоего семени. Ты немного старомодный, и поэтому не открываешь сейчас глаза. Так ты и лежишь, когда я встаю на колени, чтобы поглядеть на тебя, чтобы сохранить тебя в памяти таким – маленьким, совершенным, безмятежным. Два движения руки, и я кончаю тебе на живот. Ты не шевелишься, только приоткрываешь глаза, так что из-под ресниц проглядывает яркая лазурь. Один взгляд – сытый, затуманенный – и ты крепко засыпаешь, и не просыпаешься, когда я провожу по твоей коже влажным полотенцем.
Ты лежишь на спине с раскинутыми руками, как раз вмещаясь в мой восхищенный взгляд всей своей безупречностью, позволяя мне накрыть тебя мягким одеялом, осторожно подвинуть тебя в сторону, когда я вытягиваюсь рядом с тобой.
Это самая прекрасная сцена. Но чаще всего я вижу, моя любовь, как ты позволяешь мне потрогать тебя, а потом милостиво не винишь меня за это. Вот и всё. Ведь мы оба знаем, что прикасаться с любовью – значит безоговорочно принимать, а не каждый человек приемлем, по возрасту или по внешности".

*

Ясным летним вечером Саймон вошел к себе в спальню и задумался. Еще слишком светло для того, чтобы спать. Он открыл шкаф и в задумчивости уставился внутрь. На полке, рядом со сложенными джемперами, он заметил прямоугольный сверток. Достал, поставил на комод. Развязал красную атласную ленточку, которой была перевязана использованная вместо оберточной бумаги китайская газета. В свертке оказалась шкатулка – явно старинная, благородного коричневого дерева, отполированная, шелковистая на ощупь. Инкрустация почти не повреждена. Он открывает крышку – шкатулка пуста.
Но откуда-то – возможно, из открытого окна – доносится мотив старой песенки.
«Something borrowed, something blue,
Something old, something new… Something new.”
Эта музыка, как и вода, тоже затягивает куда-то, но в ее зыбком воздушном мире хочется побыть подольше. Глаза слипаются, голова склоняется на грудь... Тут Саймон встрепенулся и засмеялся: чуть не заснул стоя!
Он рассеянно свернул газету, положил в шкатулку, закрыл крышку. Шкатулка осталась на комоде.

URL
2015-01-06 в 18:31 

ivor seghers
заморский провинциал
(к10)
*
Элеонора, простая сердцем дочь Берлина, не подозревала о всей глубине старомодности семейства Россов. На вопрос о том, как они с Эндрю провели день, она проговорилась, что они встречались с сыном Эндрю. Тот ничего не стал отрицать. И даже, кстати уж, сделал еще одно признание. Он сам собирался сказать родителям, да все откладывал эту сцену. Как Эндрю и предполагал, сцена получилась что надо. Скандал в благородном семействе.
- Двое внебрачных детей-подростков от разных женщин?!
- Ну, это же не...
- Замолчи! ЧТО УГОДНО ЛУЧШЕ, ЧЕМ ЭТО!!!
Кэтрин закрадывается непрошеная мысль, что узор на кримпленовом платье 1970-го года, которое Элеонора откопала в секонд-хенде и теперь носит – все-таки хуже. Но это просто говорит в миссис Росс ее утонченный вкус.
- А уж знакомить с ними свою невесту – это... Это... Предел всему!
- Я не... – пытается рассеять недоразумение Элеонора, которая вовсе не горит желанием выходить замуж, но Эндрю машет на нее рукой. Она уже достаточно усложнила ситуацию.
Дочка-блондинка, сын – наполовину китаец.
- Льюис дельный парень, решил изучать медицину, я пристрою его куда-нибудь, - объяснял Эндрю, который не выглядел пристыженным. – Это Клементина свистуха, вроде как я в молодости.
Этот разговор чем-то напоминает Эндрю его собственную юность. Вот после пары таких сцен он и научился скрывать от родителей свои занятия во внеучебное время.
Отец бы его проклял под горячую руку, но мешало любопытство. Все-таки два готовых, практически взрослых внука. Кровь не водица.
- Я всегда так хотела девочку, - тихо говорит мама. – Эндрю... Как ты мог? Как ты мог не жениться на матери своей дочери?!
Мягкие порицания матери Эндрю пробирают гораздо больше. Он смотрит в угол, как подросток, которого застали на горячем, и начинает оправдываться.
- Да вот так и мог. Мне пятнадцать лет было, жениться рановато. Да и не знал я ничего. Мы ведь с Долли потом чудом нашлись. Ее что-то стукнуло, что дочь на меня похожа, когда Клементина уже в школу пошла.
- Пятнадцать лет!.. – Кэтрин виновато опускает голову. – Да, конечно, Саймон в детстве много болел, я с ног сбивалась, и наверное, запустила твое воспитание. – В семействе Россов все знают, что воспитание детей – женское дело. - Но мы думать не думали, Эндрю, что ты способен на такое! С твоими-то успехами в учебе...
Про младшего незаконного внука, полукитайца Льюиса, речь даже не идет. Это для Россов вообще за гранью добра и зла. Росс не может быть наполовину китайцем!
- Погоди, эта Клементина, выходит, только чуть помладше Саймона? – подает голос отец, со злокозненной улыбкой.
Эндрю кивает.
- Двадцать один.
– Так может, у тебя у самого уже парочка внуков, Эндрю? – усмехается Роберт.
- Нет, Клементина не такая, - с апломбом заявляет тот. – Она предохраняется. Я сказал, что девка легкомысленная, потому что она никак не может с профессией определиться. То на певицу учится, то на дизайнера, то на философа. Вот Льюис в шестнадцать лет уже поступил...
- А! – машет отец рукой. – Так и быть! Покажи ее фотографию.
- Вам лучше познакомиться с Льюисом, - убито бормочет Эндрю, но уже листает фото в телефоне. покоряясь отцовской воле. – Льюис вам понравится. А Клементина это мой крест. То есть вам она не понравится совершенно точно.
- Ты, стало быть, за ней приглядываешь? – с внезапной теплотой спрашивает Роберт, рассмотрев фотографию. – Ну что ж, можешь себе позволить, начальный вклад ты мне давно возвратил, - напоминает он и с хитроватым прищуром глядит на второго сына.
У Эндрю свое предприятие, Аллен выполняет ведущие административные функции в отцовской компании, в которой важнейшие решения принимает все равно Росс-старший.
В итоге Аллен зол как черт, потому что только он собрался с должной торжественностью продолжить род, как выяснилось, что старший брат-погодок его незаконно опередил, и ему ничего за это не было. Ушлый Эндрю! Аллен тоже понятия не имел, чем он занимался, когда уходил, как он говорил, готовиться к экзаменам с ребятами.
Отец развлекается, как старый тролль, потому что сцены соперничества между сыновьями – это зрелище, которое ему никогда не приедается. Он не очень расстроен – как ни странно, возраст и эти недавние потрясения с Саймоном научили его смотреть на жизнь проще. Мама украдкой вытирает глаза, просматривая фотографии светловолосой кудрявой девушки в мобильнике. Элеонора наблюдает экзотические сцены из семейной жизни настоящих англичан. Мэри едет приглядеть за работой своего салона, она все-таки директор, хоть и в декретном отпуске.
Саймон остается предоставлен самому себе - наедине с картинами, психотерапией и музыкальной шкатулкой.
*

Клементина приходит в гости, со словами "Что-то я запарилась" снимает высокие зашнурованные ботинки и оказывается босиком. Она растопыривает пальцы на ногах и зарывается ими в ворс ковра. Каждый ноготь разукрашен весьма странными рисунками. Лак сверкает всеми цветами радуги.
- Это я сидела с детками - разрешила им покрасить, - объясняет она.
Она гуляет по дому босиком. В черных кожаных шортах и тюлевой балетной пачке. Ее бабушка в таком шоке от ее манеры одеваться, что сперва даже не замечает ее милого характера и зачатков чувства такта.
- Ты не думаешь, что тебе пора что-то сделать со своей прической, дорогая?
- У меня на голове мертвая птица! – объясняет Клементина. – Как у того певца из шестидесятых, ну... – она с немалой экспрессией принимается напевать мотив.
Но все-таки родная кровь. Все-таки девочка.

*
Саймон сидел в позе лотоса посреди своей комнаты и ощущал, как чуткие плавные образы застилают розоватое полотно его сомкнутых век.
«Если между нами возникнет что-то вдруг... Я вырву раскаленными клещами. И это будет очень странный звук», вспомнилась ему фраза, которую он не мог приурочить ни к единому произведению, что помнит на данный момент. Может, он её слышал от кого-то? Она звучала опасно, но в то же время было в ней что-то хрупкое и до боли знакомое. До физической покалывающей боли в сомкнутых ногах.
Поднявшись с места, Росс размял шею и попрыгал на затекших ногах. Прямых лучей солнца Саймон сегодня не застал, так вышло, что он спал, и разбудила его только донесшаяся снизу песня. Вероятно, прислуга, убирая на первом этаже, громко включила телевизор. Последние дни Росс младший очень много рисовал и ложился спать, когда небо начинало светлеть. Потому, наверное, он и спал в итоге до двенадцати, а иногда и до часу, если его не поднимали посторонние звуки раньше.
Стоя в спортивных штанах и футболке, Саймон взъерошил отросшие волосы и понял, что ему обязательно надо сходить и постричься, но его отвлекает от мыслей картина, над которой он корпел последние два дня. Полотно было мрачное, словно холодом от него тянуло. Эта картина занимала много его времени, а он рисовал самозабвенно: то дополняя, то швыряя кисточки в воду в гневе от непонятно откуда хлынувших эмоций. Он смотрел на женское лицо и пытался вспомнить, откуда он его знает. Более того, композиция картины напоминала ему одну из тех, что он помнил, а значит, когда-то видел. Белая одежда входила в резкий контраст с темной кожей, которая была покрыта алыми каплями, чуть видными, но действительно пугающими.
Растерев лицо руками, юноша надавил двумя пальцами на веки и судорожно выдохнул, выходя из комнаты, чтобы взять в столовой стакан воды или выпить чашку чая с утренним тостом.
Спустившись по лестнице, Саймон оторопел. Он остановился в настороженной позе, слегка ссутулившись, затем распрямил спину и улыбнулся.
Девушка была очаровательна. Вот-вот очерченная грань сведет её с портретами Анны Босек, которые он видел в каком-то принесенном мамой журнале. Молодая, яркая, красивая – она почти слепила своим обаянием и великолепием, заставляя Саймона чувствовать себя каким-то глупым и серым. В тоже время, она была мила и едва ощутима, как батист.
- Доброе утро, - кивнув, Росс улыбнулся и почувствовал себя спокойнее. Девушка улыбнулась в ответ и голос её пролился, как яркая краска на бледное полотно:
- Здравствуйте, дядя Саймон! Вы только проснулись?
- Да, вроде того... хочешь тостов?
- Да, я жутко голодна.
Саймону кажется, что голос её звучит с каким-то урчанием или именно на вопросах подобного толка она отвечала так.
- Хорошо, - тихо говорит он, кивает ей, приглашая следовать за ним, и идет на кухню.
Он проходит к холодильнику и достает два кусочка хлеба, включает электрический чайник.
Уровень социальной неловкости при виде незнакомых людей у Саймона не критичный, но он почувствовал себя как-то странно, словно бы, все что-то знают, а он нет. Хотя, кажется он помнит, что кто-то упоминал про детей Эндрю.
- Клементина, да? – Он убирает хлеб в тостер и оборачивается.
- Точно! – Соглашается девушка и делает глоток, глядя за тем, как Саймон методично готовит себе чай.
- Это как в песне Конни Францис! «Oh my darling, Clementine,
You were lost and gone forever
Dreadful sorry, Clementine», - напевает тихо Саймон и улыбается, присаживаясь напротив племянницы за столом, - приятно познакомиться, Клементина.
- Но ты ведь в песенке... утонула? – растерянно спрашивает Саймон.
- Ну что ты, дядюшка! – успокаивает его Клементина. – Я прекрасно плаваю.
В пустом доме разносятся молодые голоса. Песенка звучит стройно.

URL
2015-01-06 в 18:32 

ivor seghers
заморский провинциал
(к11)
*
Клементина приходит в белом коротком прямом платьице с воланом по низу, из-под которого виднеются алые атласные банты на черных чулках. На ногах у нее тяжелые красные башмаки на платформе. Сидя по-турецки на ковре, она читает Саймону вслух роман "Великий Гэтсби" Фицджеральда, пока он пишет картину. Ему трудно подолгу читать мелкий шрифт, а ей - сосредоточиваться на длинном тексте, если она не читает его вслух по ролям. Все счастливы.
Кэтрин останавливается перед дверью послушать и останавливается, встревоженная монологом Дэзи. У Клементины определенно есть актерские способности. Кэтрин заглядывает в комнату. Но сын и внучка Кэтрин за книгой совсем не в том положении, что Паоло и Франческа. Клементина сидит на ковре, Саймон стоит перед своим мольбертом. Оба так поглощены своими занятиями, что не оборачиваются на звук открывшейся двери, Кэтрин несколько секунд наблюдает за ними, затем тихо уходит.
- Что вы тут делаете? – спрашивает отец, заглянув несколько позже. – Читаете вслух, ага. Надо проветрить комнату, дети, у вас тут душно.
Клементина легко вскакивает с места, распахивает окно и сразу обнимает себя обеими руками.
- Брр, холодно! Саймон! Саймон! Одолжи мне свой свитер, какой-нибудь.
Саймон рассеянно стягивает синюю трикотажную куртку, только теперь заметив, что жарковато – он ее не снял, придя с улицы – и отдает ей.
Роберт грузно садится на диван. Падают первые капли дождя, с улицы пахнет прибитой пылью. Саймон задумчиво приводит в порядок кисти. Клементина, натянув куртку, которая ей как раз, стоит с книжкой в опущенной руке и смотрит на густеющие тучи. Стало слишком темно, чтобы читать.
- Давайте дальше, - говорит Роберт. – Не хотел вас прерывать.
Клементина щелкает выключателем торшера и снова устраивается на ковре, но поближе к лампе, в круге теплого света.
- Мы читаем роман про финансиста, который любил одну девушку. Они были помолвлены, но она вышла за другого, - объявляет Клементина. – И вот, через годы, он нашел ее!
После такого кинематографичного описания она продолжает с того места, где Роберт их прервал.
Саймон продолжает убирать кисти, медленно и с перерывами, иногда застывая в задумчивости, иногда отвлекаясь на то, как поблескивает атласный бант винного цвета на чулке Клементины и блик того же оттенка, только ярче, на коже ее ботинка.
Через некоторое время глава заканчивается.
- Пора ужинать, - так же сурово говорит Роберт. – Клементина, ты ужинаешь с нами.
Вряд ли у Клементины были другие планы. Она говорит деду: «Спасибо».
- Я спущусь через пять минут, - спохватывается Саймон. – Надо помыть кисти, а то засохнут. Вы ступайте.
Клементина поднимается, откладывает книжку – дешевое карманное издание «Пингвин» - на журнальный столик и выходит в дверь, открытую Робертом со старомодной учтивостью. Она ступает по галерейке с бесполой балетной грацией. Роберт меряет ее взглядом.
- Тебе следует одеваться скромнее, Клементина.
- Саймон не замечает, как я одеваюсь, - улыбается Клементина через плечо, спускаясь по лестнице.
Роберт, ощерившись, отворачивается к стене. Она ткнула в больное место. Он точно не знает, что с сыном произошло, но многое предполагает. Чем дольше Саймону не становится лучше, тем ужаснее предположения.
- Все равно, - напряженно отвечает он.
- Нет причин расстраиваться, - отвечает Клементина, услышав его тон, но непримиримо добавляет. – Я одеваюсь так, как мне нравится. Каждый человек имеет право...
Роберт другого мнения о социальных условностях. Они останавливаются у подножья лестницы для короткого ожесточенного спора. Заметив, что прошло минут пять, Клементина вскидывает голову и окликает, напоминая: «Саймон! Ужин!»

*
Клементина «вписалась» на диво хорошо. В этой старомодной атмосфере как раз есть место для компаньонки. Она развлекает Саймона по выходным, когда ему никуда не нужно идти.
А потом Клементина исчезает.
Для Саймона она быстро стала бы снова обрывком песенки, смутным воспоминанием, фрагментом картины . Но старики, у которых память гораздо лучше, не дают забыть. Теперь они беспокоятся не только о нем, но и о ней. Сейчас, когда старшие сыновья снова разъехались, за столом гораздо тише, но голоса все же звучат. Роберт не приносит больше с собой рабочие документы и не просматривает их за столом. Старики делают усилие, чтобы поддерживать беседу и задавать вопросы. Они помнят о рекомендациях невролога. Эти разговоры напоминают Саймону, что Клементина ему не приснилась.
Через неделю Роберт, не утерпев, звонит сыну.
- Не знаю, как Клементина, - отвечает Эндрю. – Не звонит, значит деньги не нужны. Я ей скажу, чтобы вам позвонила.
- Дочура, - говорит он, набрав номер Клементины, - ты сколько уже не была у бабушки с дедушкой?
- Не помню, - удивленно отвечает Клементина. – А что?
- Саймон тоже вот так исчез. Потом нашли в больнице без половины мозга. Сама понимаешь, как старики волнуются. Ты не можешь так с ними поступать!
Эндрю бы мог еще сказать «Ты в ответе за тех, кого приручила», но он не настолько начитанный.
- Ну пап, - говорит Клементина. Но уже виновато.
- Взяла телефон, позвонила, - говорит Эндрю, отключается и добавляет: - Горе мое.

- ...Что ты делала, Клементина?
- Училась! – с апломбом отвечает она. – И выступала на сцене со своей группой.
Группа из трех красивых девушек с успехом выступает в ночных клубах.
- Позовешь к телефону Саймона, бабушка?
Саймон теперь разговаривает вот так, старомодно, по домашнему телефону, ему так проще.
– Привет, дядюшка, я тебя совсем забыла, это ужасно подло с моей стороны. Прости меня, если можешь. Учеба. Конец полугодия. И я познакомилась с Дэвидом.

URL
2015-01-06 в 18:32 

ivor seghers
заморский провинциал
(к12)
*
На следующий день Клементина заходит, да не одна. За ее спиной маячат шесть футов семь дюймов мужской красоты и стати. Правильными чертами лица и глубокими черными глазами ее новый друг напоминает итальянца и немного Нила Геймана, плечами едва вписывается в дверной проем. Профессор Дж.Макнайт сказал бы, что поисковое поведение Клементины в высшей степени адаптивно с эволюционной точки зрения. Теория Макнайта – гремучая смесь бихевиоризма, НЛП и ницшеанства.
Ко всем своим достоинствам, найденный Клементиной великолепный экземпляр вида Homo Sapiens выглядит так, словно перенесен в центр Лондона со съемочной площадки фильма про Робин Гуда: замшевая куртка, винтажная фуфайка, на шее и руках полно интересных фенечек, зеленая шляпа с пером фазана, романтичная каштановая грива до плеч, загадочный кисет на поясе, щегольские замшевые сапоги сорок третьего размера. Парочку сопровождает невзрачная девушка с короткой стрижкой.
- Это твои товарищи по учебе, Клементина?
- Китти со мной ходит на лекции по литературе. А с Дэвидом я познакомилась на его встрече с читателями, - гордо объявляет Клементина. – Он приехал из Америки, представлять свою новую серию.
- Так ты писатель, Дэвид?
- Я автор серии комиксов, - со сдержанной гордостью объявляет американец. – Я создаю сценарий и концепцию.
- Ведь ничего, что я привела Дэвида? Я подумала, вам захочется с ним познакомиться.
- Вот так же, бывало, и Эндрю, - вспоминает Кэтрин. – Полкласса домой притащит. Тебя, Саймон, тогда еще и на свете не было, - торопится она пояснить, - ты не можешь это помнить. Мы тогда жили в другом доме, - вздыхает она, почему-то с ностальгией. – Просто в таунхаусе.
Настоящее богатство пришло к Роберту Россу всего четверть века назад, когда внезапно окупились его смелые инвестиции. Полноправный представитель золотой молодежи в этой семье – один Саймон. И много пользы ему это принесло.
- Ваш дом совершенно потрясающий, - говорит Дэвид. - Я не видел такой роскоши с тех пор, как со своим соавтором зарисовывал интерьеры в Детройте. Когда он был построен?
- В 1900-х. Собственники выставили его на продажу еще при Тэтчер.
- Вот про такой дом и писал Голсуорси, - вдруг говорит Китти.
Все замолкают и смотрят на нее с любопытством. Она вжимается в спинку стула.
- Роман «Сага о Форсайтах» - поясняет она неловко, - начинается как раз со строительства дома в начале двадцатого века.
- Эта лепнина в холле, - продолжает восторгаться Дэвид. – Резные панели! Оформление потолочных балок!
Дэвид настоящий американец. Он держится учтиво и вместе с тем покровительственно. Он говорит много и правильно, ораторское искусство – национальное искусство современных Соединенных Штатов. Все, кому это интересно – и те, кому нет, тоже – узнают, что они с Клементиной сошлись на общих взглядах на художественное назначение одежды, что Дэвид из Портленда, что у него отец-адвокат, а мама – врач-гинеколог.
- А, вот оно как, - скептически вставляет Роберт. Он не упустит возможности вставить грубоватый намек.
Кэтрин еле заметно хмурится, Клементина влюбленно хихикает, Дэвид улыбается с видом скромного превосходства.

- Китти чудесно рассказывает литературные произведения, ужасно увлекательно! Она учится на режиссерском. Покажи ей картины, Саймон! – с энтузиазмом просит Клементина, когда они оказываются в его апартаментах, и, склонившись к нему, щекотно шепчет на ухо: - Я просто не смогла от нее отделаться!.. – выпрямляется и добавляет во всеуслышанье. – А Дэвид мне обещал фотосессию на фоне старинного интерьера.
На этом они с Дэвидом и его большим фотоаппаратом растворяются где-то в недрах дома, бесшумно – она по-прежнему босиком, он в своих индейских сапожках.
В воздухе повисает молчание: оставшиеся наедине хозяин и гостья понятия не имеют, о чем разговаривать.
Некому объяснить Китти, что такое поведение подруги совершенно нормально – не будет же красивая молодая девушка всегда, раскрыв рот, слушать твой пересказ романов Достоевского. С годами Китти поймет это сама. Сейчас она молча глядит на хозяина, не ища темы для светской беседы. Ей не до того, слишком сильно ее негодование. Ничто не нарушает тишины. Постепенно Китти отмечает, что не чувствует неловкости. Саймон смотрит ей в лицо так, как будто не ожидает никаких слов; как будто видит что-то знакомое. Голубые глаза в лучах закатного солнца кажутся прозрачными: светлый аквамарин. Так же молча он делает несколько шагов по комнате, берет стоящий у стены загрунтованный холст на подрамнике, ставит на мольберт и начинает писать.
Он, наверное, что-то принял, предположила Китти. За другой родней Клементины, проживавшей в пригороде в небольшой хипповской коммунне такие пристрастия водились. Китти отошла в сторону и села на диван, сложив руки на груди. Смотреть на Саймона успокаивало: он работал спокойно и собранно: быстро наметил угольком фигуры, как будто уже видел их на пустом холсте, выдавил на палитру краски. Дом тонул в глубокой тишине, и Китти вслушивалась в еле слышный шорох угля, затем кисти о холст, и старалась не ловить вдалеке никаких других звуков.
В этом доме Саймон рос, окруженный, не хуже какого-нибудь наследного маркиза, совершенной красотой минувших веков. Для него дом сохранил свою утонченную, изначально тронутую упадком прелесть – не для выросших в Западном Кенсингтоне братьев; для того, кто мог ее оценить. Нет, дом был не виноват! Это Россы со своим происхождением – верхний средний класс – так и не смогли в нем прижиться. Родители выглядели в этом доме чужаками. Да, Эндрю ведь упоминал, что раньше семья жила в другом месте – переехали, очевидно, когда Саймон был совсем маленький. Дом говорил с Саймоном на своем языке. На языке безукоризненных пропорций, продуманных деталей, богатых цветовых сочетаний.
- Все равно как в музее живем, - вздыхала Кэтрин, тоскуя по прежнему домику, по занавескам в синюю и белую клетку, по веселым обоям в детской, по уютной кухне. В новом-то доме она могла на кухню вовсе не заходить, с таким штатом прислуги. Но для Кэтрин, не привыкшей к руководству, домашний персонал означал скорее новые проблемы, чем удобства.
- То-то и оно! – кивал Роберт, чрезвычайно довольный. – Я на восстановление интерьера не поскупился. Ты не представляешь, сколько дом теперь стоит!
Чуждый каких-либо эстетических соображений, старый Росс понимал материальную ценность старины.

*

Когда писать становится слишком темно, Саймон обнаруживает себя перед картиной с кистью в руке, на диване сидит с недовольным видом сидит незнакомая девушка плотного сложения, стриженая, с тяжелыми чертами лица. Покусывая конец кисти, Саймон восстанавливает в памяти случившееся, в обратном порядке.
Возвращается парочка. Дэвид выглядит еще благодушнее. Во взгляде Клементины горит еще ярче: «Что ты со мной делаешь, Дэвид? Нельзя быть таким офигенным!» Она привычно садится на пол, затем откидывается на спину и потягивается всем телом. Вытянув руку, она нашаривает выключатель торшера. Дэвид делает еще несколько знойных кадров на фоне ковра.
- Расскажи нам что-нибудь, Китти, - просит разметавшаяся Клементина. – Из этого чудесного русского романа про принца. Приятнейший на свете человек! Дядюшка, тебе бы точно понравилось, жалко, что у книги такое обидное название.
- Я тебе уже другой начала рассказывать, «Преступление и наказание».
- Но эта история мне не нравится! – капризничает Клементина. – Зачем герой убил ту женщину? – вопросила она хорошо поставленным голосом, даже приподнявшись. - Никакой ведь пользы! Конечно, он был болен и бредил. Но когда в книге главный поступок героя объясняется тем, что у него температура под сорок, это, знаете ли, серьезный сюжетный пробел!
И, высказав свою разумную мысль, Клементина уже не открывает глаза, словно силы ее полностью исчерпались. Заснула.
Для современного молодого американца светская беседа никогда не проблема, и Дэвид, видя, что Саймон не чужд искусства, сначала с американской восторженностью хвалит его картины, затем мягким голосом сказочника начинает разговор о своем партнере по комиксовому бизнесу: «Я пишу сценарии, а рисует мой компаньон, но его я не смог вытащить на рекламный тур, Марк такой домосед». Он одалживает у Китти планшет и показывает сайт с его эскизами. «Вы, возможно, заметите в типажах аллюзии на Лейендекера...»
Рисунки выдержаны в стиле пятидесятых. Композиция, видит Саймон, безупречна. Они резки и отчетливы, как удар хлыста. Их злое совершенство рассказывает другую историю, не ту, которая мельтешит в комиксовых подписях.
Зачем герой убил ту женщину?
Саймон с силой жмурится, снова открывает глаза, но буквы, рассыпавшись из этого вопроса, не складываются ни во что вразумительное.
- А, что?! – вскидывается Клементина. – Я кажется задремала. Ох, дядюшка, милый, извини! Уже страшно поздно! А у нас ведь в клубе встреча.
И парочка убегает без оглядки. Китти идет к метро медленно, оглядываясь на поразивший ее воображение дом. К сожалению, она склонна быстро очаровываться и быстро привязываться.

URL
2015-01-06 в 18:35 

ivor seghers
заморский провинциал
(к13)
*
Саймон идет в магазин с бумажкой, на которой записаны все продукты, сколько их надо взять и порою даже название фирмы. Это что-то вроде трудотерапии: возможно, когда-нибудь Саймон будет жить один, в доме, где нет прислуги, которая бы сделала покупки. Он идет по магазину и задумчиво разглядывает продукты.

"One pill makes you larger
And one pill makes you small".

Он слушает музыку, которую нашел на своем старом телефоне. Песни, что он слушает, для многих, наверное, кажутся жутким старьем. Росс же предпочитает не думать о том, что думают другие - ему на свои мысли не всегда хватает времени. Сложив продукты в тележку, Саймон задумчиво облокачивается на пластмассовую ручку и сверяет продукты, которые он выбрал, с теми, что написаны аккуратным почерком на листочке.
День достаточно теплый и, несмотря на затяжные дожди в начале недели, небо яркое и чистое. Легкая кофта приятно греет, и Саймон не чувствует себя некомфортно в ней: достаточно тепло, но не так, чтобы жарко.
Закончив проверять, все ли он купил, Росс развернулся на каблуках и вывез тележку в более удобное место, чтобы проехать к кассе.
Сумки оказались тяжелее, чем он думал, и тащить их вовсе не так легко, как казалось сначала. Но Саймон сам захотел прогуляться один и еле уговорил на это отца - теперь уже поздно было бы отступать назад.
Пальцы уставали: приходилось менять пакеты местами, иногда остановиться и отдохнуть, сидя на лавочке и глядя вдаль, раздумывая: "А что же делать дальше?".
Он не знал ответа на этот вопрос, да и, наверное, не так уж и думал над этим. Саймон был уверен, что в его жизни что-то кардинально изменилось, но он не помнил, что. Не знал, и более того - не мог вспомнить, что пугало ещё больше. Пугала Росса скорее неизвестность и то, что на места этих пробелов ничего не встанет.
В такие моменты в его голове всплывали слова Адриана и наталкивали на мысли о том, что может и не стоит что-то вспоминать. Может, стоит искать опору в чем-то другом?
К примеру, в искусстве.
А может, стоит искать опору в себе?
Или лучшим выбором будет кто-то из близких?
Саймон сидел на лавочке, поджав под себя ногу, и смотрел на медленно вечереющее небо. Оно наливалось бордовым, словно бы становясь тяжелее, и опускало солнце в раскаленные краски. Ему вдруг захотелось закурить, и это заставило Росса-младшего задуматься над тем, не курил ли он раньше.
Подняв сумки, он шевельнул плечами и пошел домой, глядя на небо, иногда останавливаясь, чтобы запомнить этот чарующий вид и возможно, когда-нибудь повторить его в красках.
- Я дома, - прозвучал его голос в пустоте. Кажется, никого нет.
Саймон вздохнул, донес сумки до кухни и оставил их на столе. Присев на высокий стул, он посмотрел на лежащую пачку сигарет.
Он не знал, кто её тут оставил, но рука сама потянулась к ней и достала оттуда сигарету. Росс спустился со стула и пошел по лестнице наверх, чтобы выйти на балкон и покурить, глядя на зеленый, и стройный парк и гладь воды небольшого пруда, который располагался в самом начале и был окружен деревьями. Это выглядело волшебно, и это было первое, что Саймон зарисовал с тех пор, когда оказался дома.
Стоя на балконе и вдыхая свежий прохладный воздух, юноша сделал первую затяжку и ощутил, как голову слегка вскружило, а сердце участило свой бег. Но было в этом и что-то приятное, что до этого не посещало тело Росса, и сизый дым никотина казался знакомым. Упираясь локтем в открытую ладонь, он стоял и задумчиво смотрел на закат, который неумолимо наступал на пятки солнцу, загоняя его все ниже, чтобы покрыть небо темным мраком.
- Саймон! – его отвлек знакомый голос.
Это была Клементина.
- Я не знала, что ты куришь, - она вышла на балкон и оперлась руками на перила, слегка качнувшись вперед.
- Я и сам не знал, - пожимая плечами, сказал Саймон и улыбнулся, делая ещё одну затяжку, - а где все? Ты, может, знаешь?
- Все? А, да. Я слышала что-то про доклад Аллена, может они там, - не слишком озабоченно ответила девушка и достала свою пачку сигарет, глядя на руки Саймона, задумчиво чиркнула зажигалкой и повернулась спиной к перилам, - они тебе не говорили?
- Нет, я попросился в магазин, и никто не был против, - молодой человек выдыхает дым и смотрит на плавные изгибы девушки, которые в таком приятном оранжевом свете выглядят достаточно привлекательно, - а ты почему не там?
- Просто так.
Она улыбается и делает затяжку, выпуская дым кольцами.
Они стоят на балконе и курят. Дом поглощает тишина, почти мертвая, забирая за собой все ощущение оживленности. Лишь мягкое покачивание штор на легком ветерке, который идет с балкона, придает движения чему-то необъяснимому в доме. Когда это что-то движется, то ты точно знаешь, что в доме кто-то живет.
Солнце почти скрылось за горизонтом и блики на лице Клементины показались Саймону немного пугающими. Но он даже не вздрогнул. Росс-младший видел в этой яркости что-то теплое и родное, словно, он уже когда-то видел что-то так же пугающее, но это не было таким опасным для него и его жизни, как могло показаться на первый взгляд.
- Я купил землянику.
- О, отлично. Поищу сливки.
Саймон затушил окурок в пепельнице и протянул её племяннице, которая последовала его примеру и оттолкнулась обнаженной спиной от холодного дерева. Дождавшись, когда девушка выйдет, он закрыл дверь на балкон аккуратно, чтобы не прищемить шторы.
Чувство тянущей пустоты становилось все шире.

*
- Мне не нравится вся эта ситуация с Саймоном, - говорит Эндрю. - Вы не можете, мам, всю жизнь ему подтыкать одеяло и разжевывать пищу. Вы люди пожилые.
- Когда нас не станет, им можешь заняться ты, Эндрю, - кротко отвечает Кэтрин. - Ты всегда любил Саймона.
- Да все всегда любили Саймона! Но у меня сердце разрывается видеть, как вы его записываете в пожизненные инвалиды.
Эндрю бросил взгляд на отца.
- Саймону не становится лучше, - жестко сказал старый Росс. – Вообще не становится. Поди с ним сам по врачам, Эндрю, разберись, как его лечат. Я им не доверяю. Ты смыслишь в медицине. Войдешь в курс дела и доложишь мне.
- Ну что, пойдем, мужик? – Эндрю коротко обнимает младшего брата за плечи.
Это «мужик» - похоже, какая-то давняя шутка из детства. Саймон не может вспомнить, но сейчас ему от этого не то чтобы неловко, а скорее грустно. Как будто утрачен край картины, важный для композиции. Может быть, Эндрю с ним играл, когда он был совсем маленький. А может быть, и нет.
Задумавшись, он садится не на переднее сидение, а на заднее, рядом с братом. Он молчит, Дженкинс и так прекрасно знает, куда ехать во второй вторник месяца
- Куда едем, Саймон? – спрашивает Эндрю.
Тот вскидывает брови.
- В медицинский центр Сен-Джозеф, - припоминает он. – Отделение неврологии. Доктор Беннет.
Саймон наблюдается там уже третий месяц, но сейчас боится перепутать - адреса, например, он не помнит. Поэтому его ответ звучит нервозно.
- Ничего, парень, все будет хорошо, - Эндрю снова обнимает его, и, прижимаясь к его массивному плечу, Саймон как будто переносится на миг в те времена, когда старшие братья казались еще больше. Он почти вспоминает что-то, но, сосредоточившись на давно минувшем, вдруг проваливается в короткий сон.

URL
2015-01-06 в 18:36 

ivor seghers
заморский провинциал
(к14)
*
После ужина Роберт говорит:
- Эндрю, зайди ко мне. Ты мне нужен.
Мимолетный взгляд в лицо второго сына, который негодующе сжал челюсти – и патриарх, насладившись произведенным эффектом, тяжелым шагом удаляется к себе в кабинет. Эндрю, войдя, берет предложенный стакан коньяка. Старый Росс предпочитает именно этот напиток, беря пример с Черчилля.
Эндрю отмечает, что отец опрокидывает свой стакан, еще до того как задать вопрос.
- Так, начнем с начала. С чем он поступил в больницу? Что написано у него в медицинской карте?
- В порядке снизу доверху: переломы костей правой стопы, трещина правой большеберцовой кости, тяжелый ушиб правого бедра. Поверхностные ожоги спины и затылка. Хлыстовая травма шеи – это термин такой, хлыстовая травма, - спешит объяснить Эндрю. – Значит смещение позвонков и растяжение спинного мозга, никаких плеток не было. Ишемические повреждения головного мозга. Это значит, в некоторых участках произошло отмирание тканей из-за нарушений кровообращения. Ушибы мягких тканей лица. Отсутствуют ногти на первом и третьем пальце правой руки и втором и третьем пальце левой.
- Что еще?
- Ничего, - с ангельским терпением ответил Эндрю. – В остальном Саймон был в полном порядке.
Юмор, конечно, чернее некуда. Эндрю с кривой улыбкой болтает в стакане свой коньяк. Роберт наливает себе, выпивает, со стуком ставит стакан на стол.
- В больнице он все время кричал, - говорит он. - Врачи сказали, что ему нельзя колоть опиаты, из-за травмы головы. А другие обезболивающие плохо помогали.
- Да, переломы и ожоги без обезболивания – я думаю, не сахар.
- Хорошо, врачи предупредили, чтобы я мать к нему не пускал. Она бы точно не выдержала.
Эндрю вздыхает и допивает свой коньяк.
- Однако же, пап, отчет! Пока я тут с тобой не нажрался. Так, невролог. Невролог говорит, что Саймону нужно все время упражняться – разговаривать, ходить по городу, поддерживать любые профессиональные навыки. Если он будет и дальше сидеть дома, как сейчас, он забудет, как ориентироваться в пространстве. Это связано с восстановлением активности нейронов – чтобы они работали, надо как можно больше задействовать мозг, разные его функции. Что он рисует целыми днями, это неплохо – но этого недостаточно, чтобы снова приучиться жить нормальной жизнью и обслуживать себя. Ему нужна насыщенная впечатлениями окружающая среда, мне так врач объяснил. Саймон сам хочет побольше гулять, он соображает, что ему надо, чтобы восстановиться, у него есть здоровые инстинкты. Саймону на первое время нужен человек, который его будет постоянно спрашивать: «Сколько времени? Куда ты собираешься пойти? Что ты делал в первой половине дня?» Кто-то,кто будет вырывать его из этой апатии, напоминал, где он во времени и пространстве. Ему нужен сопровождающий. Ну, делов-то. Думаю, мы можем себе это позволить. Я навел кое-какие справки. Предвижу твои возражения, папа – не проблема найти телохранителей со специальной медицинской подготовкой. Дать им соответствующие инструкции. Саймон периодически впадает в забытье. Нужен кто-то, кто будет напоминать, вот и все. Думаю, парочки таких хватит.
- Одного вполне достаточно, - ворчливо возразил Роберт.
Эндрю поздравил себя.
- Что еще... Психотерапевт... На первый взгляд все в порядке, придраться не к чему, но что-то мне в нем не понравилось. Он не выглядит, как человек, у которого у самого жизнь сложилась. Лучше бы его на всякий случай сменить .
- Нет. Этот Розенфельд порядочный и добросовестный. Что конкретно тебя не устроило в его объяснениях?
- С объяснениями как раз все в порядке. Но знаешь, это как в покере. Я всегда могу сказать, что человек что-то скрывает – даже если не знаю, что имено.
- Я ему доверяю.
Эндрю пожал плечами. Он также всегда мог сказать, когда старику возжа под хвост попала – это бывало по неожиданным поводам, и настаивать в таком случае было бесполезно. Даже покерными аллюзиями Роберта сейчас не проймешь, как он ни гордится своими победами на этом поле боя.
Роберт вскинул покрасневшие от алкоголя глаза.
- А знаешь, что Саймон кричал, когда можно было разобрать? Он повторял: «Я не знаю!»

URL
2015-01-06 в 18:36 

ivor seghers
заморский провинциал
(к15)
*
У Саймона еще не самые худшие провалы в памяти. Приходя к врачу, иногда он видел людей, которые не могли вспомнить тех, с кем они туда приходили. Бывали и такие больные, которые не говорили и больше напоминали большие тряпичные куклы, в которые дети играли в старину.
Самое страшное для него было бы узнать, что он тоже никак не идет на поправку и в его голове и сознании всегда будут пробелы, которые он не в силах заполнить. Такая безысходность пугала Росса настолько, что ему хотелось записывать все свои мысли и действия, но ощущение страха наступало (и отступало) волнами, которые никогда с головой не захлестывали Саймона, словно бы, позволяя ему чувствовать себя адекватнее, чем было на самом деле.
Украдкой глядя на картину, которую его сознание вырисовывало его руками, он думает и пытается вспомнить откуда уже видел эти черты. Где в его памяти есть скрытый, даже от него самого, кусок, откуда берет свои образы подсознание? Ответа на этот вопрос у него не было. И навряд ли был у кого-то другого.
Росс встает напротив окна и смотрит на солнце, сощурив глаза: оно только поднимается на небосвод, но судя по звукам, дома уже никого нет и можно заняться картиной или походить по саду. Он останавливается напротив картины и берет свой блокнот. Перелистывая страницы, он чувствует что-то странное. На телефоне начинает играть музыка, кажется, какие-то восточные мотивы. Водя пальцем по черным цифрам и буквам, Саймон натыкается на незнакомый номер, который подписан:
«Фрэнк».
Саймон приходит в себя напротив черной двери, глядя на неё сквозь толпу переходящих дорогу, людей. Все кажется каким-то искусственным, и что-то на подкорке мозга дает сигнал уходить, отчего Росс поворачивается и делает несколько шагов прочь. Но тут он приходит в себя и понимает, что никогда еще не оказывался в более глупом положении.
Стоя в пижамных штанах, футболке и тапочках на улице, Саймон чувствует, что подошва тапочка начинает отходить. Телефона в карманах у него нет.
«Как я тут оказался? Зачем я сюда пришел?», мучимый вопросами, он делает несколько шагов в сторону и не замечает, как на него уже минут пять смотрит какой-то мужчина.
Фрэнк не то, чтобы не верит, что это – Саймон, который должен был как минимум утонуть, скорее он просто удивлен. Или напуган.
Выглядит его горе-подельник совсем не так, как раньше: кажется, всю набранную мышечную массу он сбросил, а округлые ляжки обтянуты в домашние штаны. Пижамные. Этот невысокий юноша стоит там, казалось бы, протяни руку и можно будет схватить за шкирку, затащить за железную черную дверь, запереть и выяснить, какого черта он тут, но Фрэнк медлит и наблюдает за тем, что он делает.
Росс растерянно смотрит по сторонам. Сейчас его, пожалуй, больше всего на свете волнует то, что отец может узнать о том, что с ним может произойти нечто подобное. Получается, что провалы в памяти есть, и он их вовсе не так успешно контролирует, как ему казалось. Или просто хотелось верить, что в общем-то неважно. Стоя на улице, Саймон чувствует, что ему становится прохладнее. Он снова начинает идти - тяжело тащит ноги, слегка прихрамывая на одну, и не может вспомнить, где потянул её.
Почему-то ничего, кроме адреса Адриана, Саймону вспомнить не удается, и он кое-как добирается до его дома, проходит мимо консьержа, стараясь держаться как можно более спокойно. Добравшись на лифте на нужный этаж и тяжело выдохнув, надавливает на звонок.
- Адриан, мне нужна ваша помощь. Я надеюсь, я вам не помешал? – Говорит слегка покрасневший и вспотевший Росс, стараясь выглядит, как можно более адекватно. – Можно мне войти? Я попал в очень неловкое положение. И у меня почти порвался тапок, - говорит он с досадой и смотрит на обувку, которая печально разевает свой рот отрывающейся подошвой. - Я и сам не знаю, почему я оказался там в пижаме и тапочках, - стоя ещё почти в дверях, говорит Саймон. – Я не знаю, как мне вернуться домой и что говорить отцу.
На лице Адриана мелькает удивление, но лишь на долю секунды. Он пропускает Саймона в квартиру и отвечает с обычным дружелюбием:
- Подождите здесь, пока я закончу с клиенткой. Через полчаса у меня будет перерыв, я выясню ваш адрес, вызову такси и отвезу вас домой. Хотите пить? – не дожидаясь ответа, он наливает в кухне стакан сока. – Посидите пока здесь, можете что-нибудь почитать.
Он широким жестом указывает на стопку книг, лежащую в спальне на тумбочке. Пара романов, пара специальных психологических изданий. На тумбочке с другой стороны кровати стоит ноутбук. Адриан достаточно осторожен, чтобы не упоминать в своих записях никаких имен, но не настолько, чтобы не оставлять свой ноут без пароля, когда никого не ждет в гости.
Саймон открывает ноутбук листает свежие файлы. В аукционном доме Саймон по работе много общался с антикварами и искусствоведами, повидал достаточно, чтобы с уверенностью опознать гомосексуальные мотивы. Обычно он замечал, когда возбуждал чей-то интерес, но пользовался этим только для того, чтобы набить цену или подогреть интерес к покупке. У него не хватает личного опыта, чтобы распознать, что он чувствует, когда читает эти... письма: возбуждение или возмущение... Но определенно в голове возник вопрос: как я не заметил этого раньше?
...Так, а что я здесь делаю на его постели в пижамных штанах?
Саймон раздумывает, слегка поджимая пальцы ног. Ему комфортно на этой мягкой постели, хочется укутаться, лечь и не думать о том, что происходит.
А что происходит? Он помнит слабо. И вроде бы, толика смущения есть - переводя взгляд на ноутбук, Росс скользит глазами по строчкам и вспоминает, что читал их только что.
От смущения провал в памяти? Но зачем он сюда пришел? Неужели они переспали? Что происходит, Саймон понимает плохо, но он в пижамных штанах лежит на постели своего психотерапевта и кажется, что тут можно поспать.
Адриан, вроде бы, сказал ему тут сидеть. Может, к нему кто-то пришел?
Ноутбук отложить не получилось, а вот забраться под одеяло, стянув футболку – вполне. По инерции, Саймон и штаны стягивает, откладывая их туда же, куда и футболку. Дома он спит голым всегда – слишком жарко, а одеялом накрываться ему нравится. Зажимать его, обнимать, кутаться. Это помогает ему чувствовать себя защищенным, да и просто нравится, как приятная ткань касается обнаженной кожи. «Стресс, наверное», думает Росс и зажав одеяло между ногами, обняв подушку, начинает засыпать вполне легко и безмятежно.
В оставшееся время сеанса Адриан краем уха прислушивался к тому, что там поделывает Саймон. В квартире тихо, входная дверь не хлопнула – это обнадеживало. Он проводил клиентку, попрощался с ней,выждал в прихожей, пока уедет лифт, и шагнул к двери спальни, где Саймона оставил. Заглянув туда, он с пылающим лицом прислонился к косяку. Сказать, что он испытал шок – значит, не сказать ничего.
Саймон лежит уютным клубочком посреди кровати, голый, «как сама любовь», посетило его непрошеное сравнение из французского романа, и спит! Растрепанный, румяный, обнявший подушку. Рядом с ним открытый ноутбук, в ногах небрежно отброшенные штаны.
За пару секунд у Розенфельда в голове пронеслось несколько версий. Саймон прочитал его письма, отнес их на свой счет и решил, непонятно из каких соображений, ответить на его страсть. Саймон побродил по интернету, утомился и, забыв, что он не дома, лег спать. Или: почитал письма, утомился, лег спать. Тоже возможно.
Хорошо еще, что Саймон спал, это давало психотерапевту некоторую фору. По крайней мере, застыв в дверях, он успел очухаться и сообразить, что наиболее правдоподобна версия последняя. По закону вероятности. По закону Мерфи: «Из всех возможных неприятностей случается именно та, от которой больше последствий». Адриану было уже не двадцать лет, когда он бы сорвал с себя одежду и присоединился к сонному Саймону на кровати, благодаря судьбу за нежданный подарок. За годы жизни его юношеская вера в судьбу повыветрилась, и среди эмоций сейчас преобладали недоверие и ужас.
Адриан тихонько подкрался к кровати, взял ноутбук, закрыл его и отставил на тумбочку. С глаз долой, из сердца вон, понадеялся психотерапевт. Саймон спал то ли крепким молодым сном, то ли тем тяжелым сном, который навевают противосудорожные препараты, назначаемые при повреждениях мозга.
- Саймон, - сказал он.
Что бы это ни было, с этим Розенфельду предстоит разобраться в следующие пятьдесят минут.
- Я сплю, - не открывая глаз говорит Саймон и словно бы, что-то жует, морщится и сжимает ноги ещё сильнее. Он отмахивается и случайно рукой проводит по чужой шее. Улыбка скользит по его лицу, но быстро исчезает, и явно Росс все ещё не находится даже краешком своей ментальной ноги на почве сознательности. Он просто спит, становясь только горячее и принимая какую-то вроде естественную, но очень эротичную позу: выгнув спину, слегка приспускает одну ногу, что теперь кусок одеяла просто лежит прикрывая промежность и часть бедер, оголяя, тем не менее, одну тазобедренную кость. Руки все так же обнимают подушку, а дыхание сбивается и идет очень неровным ритмом.
Адриан поспешно отпрянул, как будто рука Саймона, слепо скользнувшая по шее, его обожгла. Отмахнувшись, Саймон повернулся на спину и теперь напоминал Амура-победителя с картины Караваджо, только очень сонного. Складки одеяла рядом клубились сизой грозовой тучей, едва прикрывая ему причинные места, в точности как на картине начала девятнадцатого века.
Адриан провел ладонью по лицу. Разлучить его с одеялом насильно? Только не это, такого зрелища его целомудрие не вынесет. Закатить оплеуху? Нет конечно. Облить водой? Жалко. Просто жалко.
- Саймон, - продолжает он, повысив голос. – Вы зашли сюда, я был занят и попросил подождать вас, вы легли спать. Саймон! Вставайте, одевайтесь, я отвезу вас домой, там и будете спать.

URL
2015-01-06 в 18:37 

ivor seghers
заморский провинциал
(к16)
Заломив брови, Саймон тяжело открывает глаза - задремав не больше чем на тридцать минут, он просыпался сонным и жутко усталым.
- Я, - соглашается Росс и сонно моргает, потирая глаза и уставив голубой мутноватый взгляд в чужие глаза, - ой, простите, - говорит Саймон и приподнимается, переходя в сидячее положение и потирая лицо рукой. Слегка сжав ноги, он тяжело выдыхает и утирает капли пота с груди. -Извините, я забыл, почему тут нахожусь. Мне казалось, что вы... Мы, - покраснев, Росс улыбнулся мягко и потянулся к своим штанам, отмечая, что сегодня он даже белье не надел. Странная ситуация.
- А почему я в домашней одежде? – Неуверенно задает вопрос Саймон и тянется к своей футболке, - я не хотел спать у вас тут голым, правда. Я не помню, как заснул, - честно признался юноша и облизнул красные губы, откинув влажные кудрявые пряди со лба.
- Потому что вы в ней из дома вышли, я думаю, - сурово говорит Адриан, не отворачиваясь: уж столько-то впечатлений он заслужил. Саймон, вытирающий ладонью влажную грудь (почему он такой мокрый? Вроде не настолько жарко); Саймон, поднимающий коленку и вскидывающий голову с улыбкой, Саймон, бесстыдно натягивающий на голое тело широкие трикотажные штаны - это все надежно запечатлелось у него в памяти. Потом, одинокими ночами он, возможно, пожалеет об этом. Или порадуется. Более вероятно, сначала порадуется, потом пожалеет.
– Скажите, пожалуйста, ваш адрес, Саймон.
- Я вышел из дома в домашней одежде и пришел к вам? – Удивленно уточняет Саймон и краснеет. - Какой позор, - говорит он тихо, явно просто обескураженный этой новостью. - Адрес. Кажется, я его не помню. А у меня с собой телефона нет. Ужас какой, - честно и испуганно говорит, Росс и вытирает лицо тыльной стороной руки, - не дай бог, об этом узнает мой отец! Сейчас, я попробую вспомнить, - поднявшись, он прошел к окну, зажмурился и развернулся, - Адриан, у вас есть справочник? Я могу посмотреть адреса и может, смогу вспомнить где именно я живу. Меня на машине все время возят и я в телефон адрес записал, не смог запомнить. Какой позор, - повторил устало Саймон и сел на кровать, сжимая колени и упираясь руками в кровать.
Громкое слово выбрал Саймон для обозначения своих действий. Позор! По поводу амнезии он переживал, конечно, но не обозначал ее как нечто постыдное. Судя по той фразе, которую Саймон со своей обычной кокетливой улыбкой не договорил – «Мне казалось, что мы...» - что-то он успел себе представить или увидеть во сне и подумать, что так и было. Какой позор, вот уж действительно. Адриан кругом неправ. А как можно было поступить по-другому, тоже не ясно. И надежда, что Саймон вспомнит все-таки свой адрес, не оправдалась. Его состояние явно тяжелее, чем я себе представлял, отметил Розенфельд и присел рядом на край кровати.
- Нет оснований так переживать. Все знают, что при вашем состоянии вы можете выйти из дома и забыть, куда направлялись. Вы обратились за помощью ко мне, это тоже вполне понятно. У меня есть ваш домашний номер телефона. Сейчас я его наберу, там кто-нибудь подойдет, и вы спросите адрес.
*
Итак, Саймон обрел фантомное воспоминание фривольного толка. Адриан лишился фиктивного будущего. Когда заканчивается рабочий день, он, не заходя в спальню, покидает квартиру.
Адриан находит в интернете пару гей-клубов, подходит к двери, прислушивается к доносящимся изнутри оглушительным звукам, идет мимо. Адриану сейчас не до танцев.
Но ночная гей-жизнь Лондона и ему может что-то предложить. Он находит очаровательный бар со старой музыкой.

«Для тебя построил я золотой
Замок из песка и воды.
Строился навечно, а прожил ночь,
Море утром смыло следы...»

«J’ai bâti pour toi près de l’océan
Un château de sable et de vent
Qui n’était pas fait pour durer la vie
Qui a tenu l’espace de la nuit »
- поет французский певец семидесятых.
Адриан рассказывает о своем горе, но ничего не говорит о своей работе. Слушатели предполагают, что он преподаватель, вероятно, немецкого, и сочувствуют: да, с несовершеннолетними уж лучше не крутить, проблем не оберешься.
В трудных обстоятельствах человеку очень важно получить поддержку своей социальной группы. Правда, встает вопрос: почему в этом клубе все такие отталкивающие уроды? С Саймоном здесь никто не сравнится.

*
При следующем своем визите Саймон по-другому смотрит на Адриана – он не вполне уверен, почему, и что он ищет взглядом. Увиденное его разочаровывает. У Адриана правильное, но лишенная яркого обаяния лицо. Единственная оригинальная черта – светло-серые глаза. Да и то, Адриан слишком бледен, чтобы отблеск румянца придал им фиалковый оттенок. Слишком бесцветен. Словно не с картины, а из старой черно-белой телепрограммы. Он выглядит благонадежно. Честно говоря, именно такой типаж пользуется спросом в рекламе страховых компаний – в памяти у Саймона всплывает плакат, увиденный в коридоре клиники во время очередного планового визита. Не совсем то, что хотелось бы увидеть в... В ком?
Саймон – видит Адриан – все такой же румяный и синеглазый. Он смотрит все так же рассеянно, затем вдруг стреляет глазами так, словно замечает гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. Да, он такой, как всегда. Позавчерашняя неурочная встреча не нанесла ему заметного урона.

URL
2015-01-06 в 18:38 

ivor seghers
заморский провинциал
(к17)
*
В дом Россов входит человек в щегольском сером костюме и белой рубашке, с гладко зачесанными, словно у фата 20-х годов, волосами. Выглядит он до нелепости нарядно и представительно, как будто в киностудию на прослушивание пришел. У Эндрю на лице появляется скептическое выражение. Впрочем, оно быстро сменяется теплой улыбкой.
- Я так понимаю, вы Майкл, - Эндрю направляется к нему, на ходу протягивает руку для рукопожатия, но в последнюю секунду резко выбрасывает ее вперед. Однако кулак его не врезается в солнечное сплетение под отлично сшитым жилетом. Эндрю пролетает вперед, мимо посторонившегося Майкла, который с внимательным, сосредоточенным лицом слегка заламывает ему руку и отпускает.
- Хорошо, - говорит Эндрю. – А то мне показалось, вы для телохранителя уж очень хлипкий. Надо же проверить.
- Дело обычное, - кивает Майкл. – Вообще-то, я взял первый приз в соревнованиях по восточным боевым искусствам в прошлом году.
- Это по каким же боевым искусствам?
- Вроде как по всем. Соревнования смешанные.
- А не считаете, что бокс эффективнее?
- Не с клиентом.
- Резонно. Что это такое? – Эндрю достал из папки снимок.
- Компьютерная томография.
- Что можете сказать про этого человека?
- Провалы в памяти, периодически потеря ориентации в пространстве.
Эндрю одобрительно покивал. Майкл жалостливо заломил брови домиком.
- Вообще-то с таким мозгом человек может и овощем быть. Но я судил по тому, что вы меня нанимаете, а не сиделку. В этой области, - он постучал пальцем по снимку, - я не такой глубокий специалист. – Мое дело – первая помощь, и еще уход при хронических болезнях и ранениях. Вот диплом медицинских курсов.
Эндрю придирчиво ознакомился с дипломом, отложил его на стол.
- Хорошо, с медицинской стороной дела вы разберетесь. Но все-таки вы не выглядите таким уж сильным.
- Я ловкий.
- Деретесь неплохо, тут я ничего не говорю.
Эндрю делает шаг вперед, чтобы схватить телохранителя за запястья, тот без труда выворачивается, следует что-то вроде небольшой корриды. Эндрю хочет достать-таки Майкла, Майкл не хочет наносить ему повреждений.
- Но чисто мышечной массы не хватает... – делает вывод запыхавшийся Эндрю. - А что если клиента придавит цементная плита? Ваши действия?
- Профилактика. Буду следить, чтобы клиент не забредал на стройку.
Эндрю улыбается. Этот кандидат ему уже симпатичен, но у него еще есть вопросы.
- Сексуальные предпочтения?
- Моя жена.
- А почему обручальное кольцо не носите, Майкл?
- Как же, ношу. Вот. - Телохранитель поднимает длиннопалую руку с золотой полоской на безымянном.
- Впечатляет. С тобой, Майкл, в карты играть не садись!
Эндрю не помнит момента, когда Карриган надел кольцо, хотя он все время держал руки на виду. И Росс снова выбрасывает руку в его сторону, но на этот раз просто треплет Майкла по плечу.
- Интересно, сколько стоит такой костюмчик?
- Ткань сто фунтов, остальное бесплатно, когда твоя жена портниха. Люблю хорошо одеваться, сэр.
Костюм, если приглядеться, не совсем новый: локти поблескивают, обшлага слегка обтрепались.
- Жена-портниха! Да вы везунчик.
- Мы с ней оба зарабатываем на жизнь своими руками. Довольно-таки старомодно, в наше время. – И Майкл улыбается.
- Ух! Сколько же у вас зубов, Майкл?
- Как и у всякого прочего человека, сэр. Просто они оптимально расположены.
- Отлично, Корриган. Я вас беру.

*
Саймон выползает из кровати и видит, что солнце светит ярче обычного. Почему-то сегодня он проспал до часу дня, и никто его не разбудил. Видимо, все были заняты, но и ладно – жаловаться не приходилось, да и выспаться удалось.
Пройдя к тумбочке, Росс вытаскивает нижнее белье и натягивает его, ощущая мягкое, слегка колющее прикосновение свежевыстиранного хлопка. Наверх надевает майку, раскатывая её по телу, касаясь руками живота аккуратно – у него там были особенно чувствительные точки, как и под коленями. Поэтому, иногда он мог возбудиться почти ни с чего, или рассмеяться, и сильно боялся щекотки.
Штаны были такого же кипельно белого цвета, как и майка, но если верхняя часть гардероба сидела, как влитая, слегка очерчивая соски, то нижняя явно была великовата и тащилась сзади. Несмотря на это, Саймон был уверен, что носил эти штаны, и часто. Очень уж они казались ему родными. Может, их он купил себе сам? Несмотря на их размер. Или это подарок от кого-то? Может, от девушки, которую он любил? Предположений у Росса много, но они остаются в голове и когда, Саймон покидает комнату и идет в ванную, то ему кажется, что он отчетливо слышит голоса в кабинете отца.
Тем не менее, он проходит мимо. Умывшись, почистив зубы и побрившись, растирает по лицу лосьон для увлажнения кожи и выдыхая, откидывает кудрявые пряди, что выбились из челки.
«Я выгляжу, как мальчик», словно в упрек себе говорит Росс и выходит.
Среди двух голосов Саймон слышит один ему незнакомый, и это так тянет его в комнату, что он не замечая – заходит внутрь, останавливаясь в дверях.
Саймон видит брата и мужчину, которого явно видит впервые.
«Высокий», думает бывший реставратор.
Белое плечо касается темного дубового косяка - слегка вздрогнув, Росс-младший смотрит на незнакомого гостя, который кажется ему похожим на героя картин Рене Магритта. Или выглядит, как тот, кто мог бы им стать.
- А где папа? – Саймон вроде и говорит брату, даже голову слегка в его сторону повернул, но вот смотрит в чужое и незнакомое лицо очень внимательно, а по инерции начинает двигать пальцами, словно бы, очерчивая и отмечая черты лица, которые могли бы вызвать затруднения при рисунке. Черты кажутся ему жесткими, но красивыми. Точнее, лицо, в то время как тело выглядит длинным и пружинистым, пусть гость и широк в плечах.
Сделав шаг вперед не слишком уверенно, Саймон кивает в знак приветствия, но после, словно спохватившись, говорит:
- Доброе утро, - глядя на часы, он поправляет себя, - добрый день. Меня зовут Саймон, - вежливо и достаточно мягко говорит Росс младший и переводит взгляд ясных голубых глаз на брата, чтобы тот ему все же сообщил, кто это такой стоит перед ним.
- Это твой телохранитель, - сообщает Эндрю, который на вопрос про отца то ли предпочел не отвечать, то ли забыл.
Саймон улыбается и кивает, протягивая руку:
- Будем знакомы, - говорит он тихо, слегка сощурив глаза. - У меня никогда не было телохранителя. Не знаю, что они делают, - отпустив чужую руку, но коснувшись пальцами запястья, скорее случайно, и так же случайно, говорит на не слишком чистом французском, - Le fils de l'homme, - поджав губы, он улыбнулся и убрал руку.
- Очень приятно, - сказал телохранитель, осторожно отвечая на рукопожатие. – Майкл Корриган. А к чему это вы, сэр, цитируете Евангелие, да еще и по-французски? – с любопытством спросил он.
- Просто Саймон, - возразил тот. – Нет, сын человеческий – это совсем другое, - принялся объяснять Саймон, с некоторым усилием подыскивая слова для таких очевидных понятий. - Это такая картина. Картина Рене Магритта.
Правы были оба, только один знал историю искусств, по программе факультета искусствоведения, другой священное писание, по программе католической церковной школы.
Весь в белом, на солнце Саймон Росс аж светился. Когда он, задумавшись над ответом, отвел волосы со лба, белым блеснула и седая прядь на виске.

*

Вечером Майкл Корриган в пустой, чисто убранной однокомнатной квартирке разговаривал по телефону с матерью.
- Новый клиент отлично, мама. Ну да, не в себе, но он смирный. Роста небольшого, так что, даже если станет буйствовать, проблем не будет. Да нет, он смирный, я же говорю. Вышел весь в белом, чистый ангел... Ну конечно, просто так меня бы не наняли, это ты права... – Майкл вздохнул, но естественно, не стал рассказывать матери о вырванных ногтях. - Да ну, мама, тренером наняться, скажешь еще, - ответил он на ее следующую реплику. – Охранником я больше заработаю.

*
И Эндрю с чистой совестью, сделав все что мог для своего клана, уезжает восвояси в Берлин.
Через несколько дней ему звонит средний брат.
- Эндрю, - требовательно говорит Аллен, - Что это за камердинер у Саймона? Зачем? Что у тебя за манера притаскивать в дом неизвестно кого?
- А, Майкл Корриган, - вспоминает Эндрю. – А что, отец его полюбил. Прямо не надышится на него. И мама тоже. Можно сказать, удачное приобретение. К тебе ответный вопрос, Аллен – ты читал сайт этого психотерапевта? Розенфельда. Которого ты для Саймона приискал. Нет, не английскую страницу. У него вся большая часть информации на немецком, он же из Мюнхена. Ага. И как, тебя не смутил состав клиентуры и нескрываемая голубизна?
Аллен прощается в панике и замешательстве. Эндрю усмехается. Он не упускает случая слегка поиздеваться над братом, но сам ситуацией не встревожен.
Конечно, прежде чем уехать, он о том же самом предупредил Саймона: если только заметишь, что он к тебе клеится, если хоть что-нибудь тебя смутит – больше не приходи.
Совершенно очевидно, что парень достаточно вменяем, чтобы принять это к сведению. Ситуация под контролем.

URL
2015-01-06 в 18:40 

ivor seghers
заморский провинциал
(к18)
*
Майкл ведет с Саймоном разговоры, чтобы тот не забывался в своем молчании, не погружался в него, как в немую толщу воды.
- Что это за книга? – берет он со столика карманное издание. – Вы ее сейчас читаете?
- Нет, Клементина читает вслух, пока я пишу картины.
- Ну и как вам, нравится?
Заминка.
- Да.
- Великий Гэтсби, про кого это? – Майкл ценит жизнеописания великих людей, и поэтому название его заинтересовало.
- Про человека, который очень любил одну девушку.
- А почему он великий? – с любопытством спросил Майкл.
- Он много денег выиграл. На бирже, кажется.
- Американская книжка-то?
- По-моему, да.
- Так и думал.

*

Саймон пишет картину, Майкл наблюдает за ним.
- Вы, сэр, когда рисуете, правое плечо держите повыше левого, и голову так набок. У вас шея не затекает?
Саймон крутит головой.
- Не знаю.
- Что-то у вас там не в порядке, Саймон. Шея не болела?
- Да, - припоминает Саймон. – Я носил такую штуку, когда лечился, - он показывает. – Для фиксации.
- Если сядете к столу и положите голову на руки, я постараюсь что-нибудь сделать.
Он прикасается к Саймону внимательно, но в то же время уверенно. Чувствительность, воспитанная годами тренировок. Опыт работы с пожилыми клиентами, которым приходилось помогать таким образом. Память о выздоровлении от собственных травм. Базовая медицинская подготовка. Все это делает Майкла неплохим массажистом.
- Все не так плохо, - отмечает Майкл. – Мышцы в хорошем состоянии, это я сразу могу сказать. Плотные. Не такие, как у больных людей – у них они жесткие, как веревки, и кожа эдак отстает.
Руки у Майкла бережные – такие бережные, как будто он прислушивается к Саймону, старается узнать его, не хочет причинить ему боль. Хотя это всего лишь платный наемный работник. И он ведет себя так не потому, что заинтересован в Саймоне лично. Саймон всхлипывает, глаза сразу наполняются жгучими слезами – то ли от этого осознания, то ли оттого, что он не может сказать, в чем дело, и получить утешение.
- Ничего, - говорит Майкл, прекратив массаж, но не отнимая горячую руку. – Так бывает. Все нормально. - В его голосе глубокая печаль и сочувствие.
Поступив на новую работу, Корриган взял в библиотеке пару психологических книг о посттравматическом стрессовом расстройстве, и читает их теперь по дороге, в метро.
"Новая концепция травмы основана на данных неврологии. Сильные травмы создают так называемые «аномальные» воспоминания (образы, звуки или телесные ощущения), которые мозгу трудно усвоить. Они закодированы скорее в сенсорной, чем в когнитивной форме, и могут снова активизироваться в любой момент. Часто они бывают без слов, которые могли бы поместить событие в привычные человеку измерения, где существует прошлое и будущее".

- Все будет в порядке, - он гладит Саймона по вздрагивающему плечу.
Через некоторое время он говорит:
- Я дам вам платок.
Саймон вскинул взгляд над белым бумажным платочком: «Не уходи?»
Майкл оставался рядом, положив руку ему на плечо, глядя заботливо сверху вниз.

*

- Отец мой был по профессии дворецкий. Квалифицированный домашний персонал, - говорит Майкл. – И я себя за такого держу.
- Эх, Корриган, - улыбается Роберт Росс. – И где ж вы только были, когда Кэтрин набирала прислугу в этот дом. Уж вы бы небось дали пару дельных советов.
Старшие Россы на него не нарадуются. Он хороший слуга. И даже его речь - кудрявая, но неряшливая – очень типична: сразу заметно, что человек хорошо учился в школе бедного квартала.
- Прости, Майкл. Мне как-то неловко, что родители тебя постоянно называют по фамилии, как в старинном романе про прислугу. Корриган! – Саймон виновато крутит головой.
- Мне нормально по фамилии. Не считая того, что у меня она чересчур длинная, по сравнению с тем же Дженкинсом.
- Ты папе понравился, Майкл, - объявляет Саймон. – Он говорит, ты знаешь свое место.
- Стараюсь, - кивает Корриган. - Человеку важно знать свое место. Так и китайцы древние говорили. Китайцы мудрый народ.
Корриган, бывает, почитывает на ночь Дао Дэ Цзин. Эту книжку посоветовал ему его первый тренер, которого Майкл очень уважает.

*

- Надо бы что-то сделать с картинами, - говорит Саймон, задумчиво прикасаясь пальцами к губам. – Они уже полкомнаты занимают... Можно вынести на чердак.
- Вы не думали предложить их на какую-нибудь выставку, сэр? – спрашивает Майкл.
- Нет!.. Не время пока. На чердаке им самое место.
Некоторое время они разбирают картины: Саймон сортирует их по дате создания и складывает в стопки, Майкл относит на чердак. Работа идет споро. У всех холстов одинаковый размер – не слишком большой, примерно равный стандартному листу А2.
Корриган наклоняется за очередной картиной, но вдруг падает перед ней на колени, затем неловко заваливается набок. Он опирается локтем на пол, но никак не может подняться. Перед ним первая картина, написанная Саймоном после выхода из больницы.
Наконец Майкл все же встает, медленно выпрямляется, молча достает бумажник и показывает Саймону маленькую паспортную карточку.
Саймон кивает головой.
- Ее больше нет, - подтверждает он.
- Вы ясновидящий? – спрашивает Майкл. У него трясутся руки. - Это Айрин, жена моя, - объясняет он, овладев собой. - Мы со школы вместе. Она в мае уехала, не сказала, куда. С ней бывало. Затоскует и сорвется на своей красной машинке куда глаза глядят. Только, говорит, меня не ищи, а то всё между нами кончено. Через недели две опять появлялась. А тут не появилась... Получается... - не поднимая глаз от карточки, говорит Майкл, -, что я недавно овдовел... Когда это случилось, можешь сказать?
- В мае и случилось.
- Она... Как это было?
- Быстро. Ее задушили.
- Ее не... – Майкл мнется и не может договорить.
- Нет.
- Кому это могло понадобиться?! – говорит Корриган с тоской. - Ограбить, что ли, хотели? Да у нее за душой-то ничего не было, кроме этой ее красной «Мазды».
- Вот машину и украли. А потом ее тело сожгли вместе с ней. В багажнике... Понятия не имею, откуда я это знаю. Знаю и все.
- Это что же, - спрашивает Майкл, - получается, они все умерли? На картинах?
Похоже, ясновидение этот житель восточных предместий Лондона просто принял на веру.
- Нет, - отвечает Саймон. – Не все.
- Понимаю теперь, почему вы их выставлять не хотите.
Майкл говорит буднично, как обычно.
- Это... наверное, большой удар для вас? – спрашивает Саймон. Отсутствие реакции на такое горе его как-то пугает.
- Плохо, конечно. Но могло быть и хуже, верно ведь? С ней. Мне-то хуже всего то, что ждать больше некого. На работе не отразится, Саймон, не думай. Работа есть работа... Пойдем, посмотришь на чердаке, нормально ли все убрано. Может, захочешь переставить что-то.
И Майкл поднимает с полу картину и бережно несет на чердак.
- Маме ничего не скажу, - рассуждает Майкл и быстро вытирает нос опрятным носовым платком. – Она только обрадуется. Говорила, такое поведение ни на что не похоже, для женщины. А я считаю, "Если вы поймали птицу, то не держите ее в клетке, не делайте так, чтобы она захотела улететь от вас, но не могла. А сделайте так, чтобы она могла улететь, но не захотела".
- Это откуда цитата?
- Это в отрывном календаре было написано, а я запомнил.

*
- С Айрин тоже было не совсем все в порядке, - он крутит пальцем у виска. – Не так, как с вами, но на нее эта тоска нападала. И пока не прокатится так одна, ни за что не успокоится. Иначе, говорит, я над собой что-нибудь сделаю. И... короче, у меня были резоны ей верить. Ведь я ее со школы знал. Я-то не такой, я бы хоть век дома сидел. Я с нее только слово знал, чтобы она не гнала на дороге и в безопасных местах останавливалась. Я думал, не так это и плохо. Все-таки, не запои, она приезжает, рассказывает, пожила в Брайтоне, пожила в Корнуоле, в пансионах. Что-то посмотрела, как туристка. Даже не так дорого это вставало. Мы думали деток когда-нибудь завести, когда Айрин будет готова, спешки нет, я считал. Молодые еще, а она вообще как девчонка выглядела, тоже как вы, младше своих лет.
Майкл говорит гладко, в привычной для него манере сиделки, развлекающей больного разговором. Он хороший рассказчик. С каждым его словом образ погибшей обретает новые черты, проступает из памяти все ярче. Саймон чувствует, что вот этими самыми руками, которыми он теперь ничего тяжелее картины поднять не может, он сломал, разрушил, разметал жизнь, странноватую, но вполне крепкую, как зеленые, налитые соком стебли тюльпанов и гиацинтов.
Из памяти выплывает майская зелень, кирпичная стена незнакомого дома, весенний палисадник. Над Саймоном склоняется женщина и глядит сверху вниз – даже не сердито, а печально. Он узнает ее лицо. Мама устала, поиграй сам, вспоминает он внутри воспоминания.
- Ох, Саймон. Ну вот зачем ты это сделал?.. Только отвернешься! – тоскливо вздыхает она.
Он разжимает руки и с любопытством глядит на рассыпавшиеся по черной земле, среди листьев, головки цветов. Красные, синие, яркие, как узор на ситцевом платье Айрин.
- Я не слишком разболтался тут, Саймон?
- Все в порядке.
- Я просто считаю, лучше не держать в себе... А ты можешь ее нарисовать... такой, какая она в жизни была? – робко спрашивает Корриган, помолчав.
-Да, Майкл. Теперь могу.
Без каких-либо промедлений Саймон берет свежий холст. Майкл сидит на диване и смотрит на него.

Саймон написал Айрин в манере британского живописца Рекса Уистлера (1905-1944).
Тюльпаны тоже очень удались. Снова темнеет. Саймон и не заметил, как день прошел.
- Как живая, - оценил Майкл. – И цветы вы тоже угадали. Я ей как раз такие последние подарил.
Он смотрит на розовые махровые тюльпаны и начинает плакать, временами утирая лицо носовым платком. Лучше не держать в себе.
- Можно мне как-нибудь... купить этот портрет? – спрашивает он.
- Возьми, Майкл. Это самое меньшее, что я могу для тебя сделать.
- Вы так добры ко мне, мистер Росс, - говорит Майкл, от волнения отступив от того обращения, которое предпочитает более демократичный Саймон. Он снова подносит к лицу свой старомодный носовой платок в голубую клетку и не отнимает его некоторое время.

URL
2015-01-06 в 18:41 

ivor seghers
заморский провинциал
(к19)
*

- Мне надо написать ваш портрет, в пару к портрету Айрин, - говорит Саймон, которому не дает покоя эта идея – автопортрет Рекса Уистлера стоит перед глазами как живой, и ждет только лица Майкла.
- О, Саймон. Спасибо за вашу заботу. Вы с меня писать будете?
- Нет. Я просто хотел предупредить.
Айрин изображена на ярком свету, Майкл – глядящим во тьму.
В последующие дни Майкл выглядит спокойным и торжественным , он уверен, что теперь-то в этом мире не задержится. Дни идут, и эта мысль отходит на второй план. Но он готов.
Свой портрет, в придачу к изображению покойной жены, Майкл тоже получает бесплатно. На следующий день он приходит на работу в черных брюках и черной рубашке поло.
- Ты не мог бы, Майкл, не носить черного, - морщась, спрашивает Саймон.
Он отыскивает в комоде среди своих футболок ту, которая вроде побольше.
- Все так серьезно? Ладно, хорошо. Пока возьму это, а потом что-нибудь придумаю.
Майкл переодевается без возражений, и Саймон рассматривает в подробностях, как он смотрится в обтягивающем тонком трикотаже, уж это-то он обязательно запомнит, по крайней мере до вторника.
После работы Майкл заходит в магазин готовой одежды, покупает темно-серый костюм и вечером, распоров кое-где по швам, подгоняет его по фигуре. Он умеет пользоваться жениной швейной машинкой. На самом деле, он перенял многое из ремесла Айрин.
И когда он приходит на следующий день, его костюм с белой рубашкой и темным галстуком тянет на приличный полутраур.

*

- ...Майкл и правда ведет себя заботливо... – рассказывает Саймон. - Неужели он принимает во мне участие, только потому что моя семья ему платит?
На глаза Саймону наворачиваются слезы. Он возвращается в счастливый момент, который был отравлен только этим вопросом, и снова плачет.
- Если вы чувствуете, что ваши отношения приносят вам что-то хорошее, то возможно, мотивы не так важны, - говорит психотерапевт. – Подумайте об этом.
Розенфельд старается сосредоточиться на том, чтобы проявлять максимальную профессиональную компетентность. Остальное не имеет значения. Главное, Саймон здесь, и губы его растягивает робкая, живая, лживая, обещающая улыбка. Глаза Адриана темнеют. Саймон продолжает говорить, поглаживая колено, затем кладет руку на бедро и сжимает колени тесно, пряча кончики пальцев между бедер.
Взгляд Адриана мечется вверх-вниз, будто пойманный.
Взгляд Саймона голубой и прозрачный – совсем не заметно, насколько он тоже внимателен. Наконец-то сеансы перестали быть похожи на блуждание в тумане – у Саймона есть ощущение, что он идет куда-то. Здесь он идет сам: сам выбрал дорогу и темп. Дома его направляет Майкл – напоминая, поддерживая, спрашивая. Который час? Куда мы сегодня поедем, Саймон? Как вы думаете, скоро ли пора обедать? Кто придет позировать для портрета, сэр?
Где? Когда? Что надо сделать?
Все эти вопросы... Саймону иногда приходится повторять их про себя.
Вопросы, как оранжевые спасательные круги на воде – на каждом из них он бы не прочь покачаться, но они неумолимо тянут его к берегу.
- Саймон.
Он век бы слушал, как звучит этот голос, произносящий его имя.

Саймон бросает пристальные взгляды на Адриана, проверяя его реакцию. Вот лицо на долю секунды каменеет, как от боли. Вот взгляд вниз и в угол – да, если бы это была драка, сейчас бы он упал на одно колено, подкошенный ударом. В такой борьбе Саймону занятно пробовать свои силы.
- Чем вам поможет обсуждение этой темы?
- Я... знаете, я не могу вспомнить, что случилось у вас в спальне.
- Вы прочитали мои личные записи и заснули, - напомнил Адриан.
А он хорош. Всего лишь эта устало-досадливая нотка.
- Личные... Вы уверены? Вы оставили их на виду, а значит , подсознательно...
- Я уверен.
- Я вот подумал... – произносит Саймон, словно нехотя. - Может быть, меня изнасиловали.
- Вы точно не помните?
- Насчет ногтей я тоже не помню... И однако же, вот, - Саймон поднял руку и оглядел ее. – Иногда я вспоминаю какое-то темное помещение и несколько человек. Меня держат. Но это все кажется, как во сне: не помню ни звуков, ни боли. Что угодно могло случиться.
- Вам стоит сдать анализ крови на заболевания, передающиеся половым путем.
- В больнице вроде бы делали – ничего нет.
- Посмотрите медицинскую карту. И еще раз можно сделать, вреда не будет. После сомнительного полового контакта советуют повторить анализ через три месяца.

- Знаете он такой, - с придыханием говорит Саймон, - такой заботливый и внимательный. Понимаете? Он не только красавец, а ведь какая внешность! Типичный ариец! Но и характер такой, что просто таешь рядом с ним, - Росс рассказывал это глядя куда-то в пространство чуть левее уха Адриана, вспоминая точеное тело, длинные худые пальцы. – Я чувствую это тепло... Как за каменной стеной.
Юноша не знает, насколько его чувства к Майклу настоящие, а насколько ему хочется видеть реакцию его психотерапевта. Но он чувствует потребность рассказывать свои мысли, эмоции и ощущения, которыми он переполнен до краёв.
Эти чувства готовы были пролиться оглушающим ливнем, покрывая спины и головы бегущих по улице людей.
Но больше всего достается Адриану, который как назло не захватил зонта.
- Значит, вы чувствуете себя рядом с ним защищенно и комфортно?
- Да, несомненно, - Саймон устремляет свой взгляд в чужие глаза и улыбается, проводя подушечками пальцев по слегка раскрасневшимся щекам, - но мне хочется с ним чего-то большего, чем эти глупые отношения телохранитель-объект, понимаете? - Росс улыбается и стискивает ноги, откидываясь на спинку кресла. Все это он делает в довольно узких джинсах, которые привлекательно облегают. Саймон не знает всех тонкостей в мужской любви, но ему кажется, что в этом есть что-то прекрасное. Как на древнегреческих вазах. Как у древнеримских статуй. Майкл кажется ему этим древним Аполлоном, сошедшим в этот мир из пантеона богов. Ослепляюще прекрасный, сильный и мускулистый. Казалось, что, если они окажутся с ним в постели, то Саймона коснуться все ярчайшие краски этого мира и вспышками пронзит его тело.
И он будет содрогаться, содрогаться, содрогаться.
Он слышал, что это больно, но ему кажется, с Майклом это будет иначе. Запредельно ярко, безумно громко. Прекрасно, и боль не станет преградой, чтобы протипаться любовью и этим чувством полной деструкции эго, о котором писал Юнг.
- И мне кажется, что это чувство, которое сложится между нами, будет так чувственно и прекрасно, что это несомненно будет меня поддерживать, - Росс облизывает красные влажные губы, прикрывая глаза. Он смотрит своими васильковыми глазами, затянутыми поволокой, ощущая, как ему становится жарко от этих мыслей о близости, которая возбуждает все его естество.
Саймон не видел члена Майкла, но он ярко очерчивался в его штанах, привлекая внимание и побуждая фантазию Саймона представлять его перед собой, подрагивающим от вожделения. Эта картина даже была единожды зарисована в его молескине и спрятана в шкатулку, и одна мысль об этом скетче заливает алой краской его белесую кожу-полотно.
- Извините, - Саймон сглатывает и закидывает ногу на ногу, поглаживая подлокотники полюбившегося кресла. - Майкл... очень щедро одарен природой. Я заметил в больнице... когда мы с ним в больнице вместе зашли в туалет.
И он показал размер двумя руками, со смутной растроганной улыбкой.
- Почему вы мне об этом рассказываете? – поинтересовался Адриан.
- Даже не знаю... – вздохнул Саймон. – Бывает ведь, что из головы не выкинешь.
- Бывает.

*
Адриан беседует с супервизором.
- Теперь мне гораздо лучше, но... – Адриан пожал плечами. - Я не знаю, чем заполнить эту пустоту.
- Вы не видите в своей жизни смысла и пытаетесь придать его ей эмоциональными связями.
- Я с радостью бы придавал его чем-нибудь другим, но не получается. Думаю, это просто какой-то изъян в моем воспитании.

URL
2015-01-06 в 18:42 

ivor seghers
заморский провинциал
(к20)
*
- Саймон, ты завел себе камердинера! – воскликнула Клементина. – Какая прелесть!
- Я, с вашего позволения, пойду домой, сэр.
- Конечно, Майкл. (Саймон)
- Но как же так, Майкл, посиди с нами немножко! (Клементина)
- Моя обязанность – сопровождать мистера Росса, когда рядом с ним никого нет, а не «тусоваться» с гостями, - объяснил Корриган, окружив чуждое для его речи слово несколькими парами кавычек.
- Майкл, ты ужасный сноб! – воскликнула уязвленная Клементина. – Саймон, скажи ему, чтобы он остался.
Но Саймон укрылся в своем удобном маленьком трансе, предоставив этим двоим разбираться самостоятельно. Майкл ушел, Клементина попробовала на дядюшку дуться, поняла, что это не принесет результата, и вечер пошел своим чередом.
С тех пор как появился Майкл, Клементина стала гораздо более регулярной гостьей в доме. Но все равно она не видела в его взгляде обычного – нормального для мужчины – интереса. Как она ни экспериментировала с одеждой и прическами.
- Ты не знаешь, Саймон, твой камердинер случайно не гей?
- Нет, Майкл вдовец.
- Ох. Он сам тебе это сказал?
- Нет, я ему сказал.
- Какие-то странные у вас отношения, - подвела итог Клементина.
Но, конечно, она не могла не проверить информацию.
- Я слышала от Саймона, что вы недавно потеряли жену, Майкл, - сказала она, придя на следующий раз пораньше, чтобы точно с ним пересечься. – Мне очень жаль.
Шли дни, и с каждым днем Майкл оставался в доме Россов подольше, потому что дома его не ждало, право же, ничего, кроме ежедневных телефонных разговоров с мамой.
Капля камень точит. Песенки, что Клементина поет с девичьей безыскусностью, немного фальшивя на принесенной из дома гитаре. Запах беспечной молодой девушки.
Коготок увяз – всей птичке пропасть.
Мертвая птичка с головы Клементины пропала. Клементина постриглась, избавившись от ее оперения. Просто обрезала вытравленные концы.
Эта стрижка вообще ничего из себя не представляет: короткие, чуть вьюшиеся каштановые волосы, приблизительное каре. Но именно она привлекла первый заинтересованный взгляд Майкла, который Клементина поймала на себе.Были во взгляде интерес и некое узнавание. Она решила двигаться в том же направлении, хотя бы наощупь.
Натуральный каштановый цвет очень подчеркивает семейное сходство. Клементина рассматривает роль пиар-агента успешного художника. Она одевается совершенно прилично. И стрижка, и костюмчики. Она спрашивает у Майкла советы насчет покроя, насчет обработки деталей.
Дело даже не в том, что он привлекательный парень – здесь затронуто ее самолюбие. Он трудная добыча, с его-то чувством субординации, с его-то горем. «Железный человек!» - сердилась она.
Клементина приручает Майкла постепенно. Она изучает его вкусы. Она делает так, чтобы все время находиться рядом.
Саймон изобразил ее в виде Артемиды, бегущей вперед в лунной ночи, стреляющей на бегу – лук направлен вправо, волосы развиваются в резком повороте.

*
Саймона посетил прежний сотрудник по аукциону. Он принимает большое участие в его судьбе художника, потому что видит в этом для себя немалую выгоду.
- Сколько-сколько могут дать за его картину после выставки? – не может поверить своим ушам старый Росс. Всеми финансовыми делами Саймона, с его согласия, теперь ведает отец.
Цена для него означает ценность. Как ни странно, его младший сын тоже чего-то добился. Для старого Росса, по правде говоря, большой сюрприз, что картины вообще могут что-то стоить. Работу оценщика он считал какой-то мутной работенкой, вроде менеджера в рекламном агентстве.

*
В один прекрасный день заказать портрет приходит Франк.
Something old.
Саймон пишет портрет Франка. Второй сеанс. Майкл присутствует в мастерской.
- Передай мне новый флакон растворителя, Майкл - просит Саймон, - там, на столе.
Подойдя к нему, Корриган бросает взгляд на портрет: на лбу чернеет след от пули, поблескивая свежей краской.
- Это он виноват в смерти твоей жены, - говорит Саймон.
И у Майкла, и у Фрэнка хорошая реакция, но Майкл тренируется каждый день. Это и делает разницу – разница в доли секунды, но она есть. Когда Фрэнк вскидывает пистолет, выхваченный из кобуры на лодыжке, пуля пролетает сквозь его лобную кость.
- Оставайтесь на месте, Саймон, - говорит Майкл озабоченно, набирая телефон полиции.
Саймон продолжает работать над портретом – на самом деле, для этого ему не нужна натура. Его одержимость отлично консервирует воспоминания, которые для любого другого человека были бы мимолетными. Франк стоит у него перед глазами точно таким, какой он сидел перед ним в своем синем костюме – то ли полгода назад, то ли только что.
Майкл описывает события почти совершенно правдиво. Единственная неточность заключается во времени, но разница лишь в доли секунды.
Полиция снимает отпечатки пальцев. К счастью, Франк успел положить палец на курок. Время на стороне правых. Лицензия на ношение оружия у Корригана в порядке. Отпечатки пальцев Франка обнаруживают в базе данных Интерпол.
Портрет получился, как всегда, похож.
Роберт Росс платит залог, платит за адвоката. Корриган полностью оправдан. В ходе расследования оказывается раскрыт тайный игорный притон. Кто-то из завсегдатаев узнает по фотографиям Саймона. Кто-то оказывается свидетелем проигрыша. Восстановить остальные события можно даже без свидетельств пострадавшего, который хранит молчание.
- Вы даже представить себе не можете, Корриган, сколько вы сделали для нашей семьи, - говорит Роберт и обнимает его, как сына.
Ночь патриарх спит долгим спокойным сном, наконец-то он чувствует себя отмщенным. Наконец-то его младший сын, мученик за честь семьи, отмщен.
Сертификата телохранителя Корриган из-за этого инцидента все же лишился. Он остается в доме как слуга, окруженный уважением и благодарностью. Он все такой же щеголеватый, все так же регулярно посещает свой додзё. Ничего, в сущности, не изменилось.

*
- Я думаю закончить наши сеансы. У меня на них теперь мало времени. Может, я и не в самом лучшем состоянии... но все не так плохо. От добра добра не ищут. Спасибо, - вежливо добавляет Саймон. – Вы очень помогли.
- Я очень рад, если так.
Вот так все и закончилось, - думает Адриан. – Неожиданно просто.
- Погодите... - Саймон оборачивается на пороге и, хмурясь, глядит на Адриана. – Нет. Ничего. Всего доброго.
Адрес электронной почты Розенфельда он находит на его сайте.
Something new.

*
А вот кое-чего Саймон дома не находит.
- Где шкатулка? Большая шкатулка из темного дерева с инкрустацией. Она всегда стояла здесь, на столе!
- Какая шкатулка? Никакой шкатулки я у вас в комнатах не видел, сэр.
Something borrowed.

*
Саймон выходит в мастерскую. Касаясь рукой знакомых кромок картин, прислоненных в несколько рядов к стене, он отыскивает нужную, выдергивает, ставит на мольберт.
На картине – уходящие к горизонту земляничные грядки в солнечный июльский день. А шкатулки нет.
Саймон непонимающе хмурится. Затем, ловя отзвук тихой песенки, вскидывает глаза цвета ясного неба.
Something blue.

Песенка замолкает.

*
Эпилог

Электронная переписка.
«Почему бы нам не пойти куда-нибудь выпить кофе, Адриан?»
«Саймон, я полагаю, вам не хватает наших встреч в контексте психотерапии. Почему бы вам не записаться к другому специалисту и не походить к нему пару месяцев. Возможно, желание встретиться со мной у вас пройдет. Я могу вам дать координаты пары специалистов и Федерации психотерапии Великобритании. Выбирайте тщательно.»
«Вы хотите сказать, что интересуетесь мной только как пациентом? После всего, что между нами произошло?
«Саймон, уточните, пожалуйста, что вы имеете в виду.»
«Может быть, я ошибаюсь» И, через месяц. «Адриан, новая психотерапевт рассказывает интересные вещи про Эдипов комплекс. Но не такие интересные, как тот текст у вас в компьютере, Адриан».

URL
2015-01-16 в 19:58 

bistrick
собачка ела апельсин и недобро посматривала на посетителей (с)
От первого своего любовника Феликс перенял короткую стрижку, прямоту и внешнюю невозмутимость, добродушный сарказм, точность движений и слов, бесповоротность прощания – все, благодаря чему англичанин показался ему тогда чуть ли не сверхчеловеком. Феликс - это сокращенное Розенфельд?
В целом мне понравилось, несмотря даже на то, что не особенно люблю тексты о семьях в духе Моэма))).
Будни и муки психотерапевта - очень колоритно описанны! Просто словно пересматриваешь "опасный метод")).
Спасибо вам большое, авторы!)

2015-01-16 в 22:07 

ivor seghers
заморский провинциал
bistrick, Вам спасибо, что читаете!
Феликс - это сокращенное Розенфельд? Ох, это я скопировал из старого черновика и зевнул при вычитке :shy2: Адриан, конечно. Спасибо, исправлю.
А я как раз люблю тексты о семьях, а у Моэма читал только "Театр", да и то давно... Надо будет почитать!
Спасибо, я люблю всяческую психологию! Хотя и печаль, что слэша практически не получилось, т.к. квалифицированный специалист не станет спать с клиентом.
А "Опасный метод" - про психотерапевтов? Интересная тема. Как Вам показалось, правдоподобно?

URL
2015-01-16 в 22:11 

bistrick
собачка ела апельсин и недобро посматривала на посетителей (с)
ivor seghers, :buddy:
Опасный метод с Фассбендером :D этим все сказано). Местами жизненно, как мне показалось, но все же пересматривать желания не возникает. Майкл там играет Юнга, а Вигго Мортенсен Фрейда). А лечат они Киру Найтли)).

2015-01-17 в 19:01 

ivor seghers
заморский провинциал
bistrick, а, так я же смотрел когда-то этот фильм, только название забыл! Мне очень понравился.

URL
2015-03-28 в 21:40 

Jenny. Ien
Утонченная чувственность жаждет скотских страстей. (с)
ivor seghers
Мне ужасно понравился Майкл, простите))))))
Чудесный текст. Очень медленный, спокойный, совсем не такой, как фильм. И очень правильно заканчивается.
Ужасно понравилось, что вся любовная линия между Саймоном и Адрианом - только эти письма в никуда авторства Адриана. Ну и электронная переписка, конечно же.
Очень интересно читать о семье Саймона, о том, какие они все разные, со своими проблемами и тараканами в голове - так и веет Ивлином Во.
Нежно люблю твоих женщин - ты пишешь их потрясающими, живыми и разными.
И твой стиль - о! - непревзойденный цинизм и отточенная нежность!
:heart:

2015-03-29 в 01:11 

ivor seghers
заморский провинциал
Jenny. Ien, спасибо!
Я ужасно рад, что ты читаешь! и тем более, что понравилось ))
Саймона, обольстительного и психоделического, написал Perseus Jackson
Адриан - один из моих старых персонажей, я им играл.
Фильм растравил мне душу несерьезным отношением к человеческой жизни. Там девушка в красном автомобиле появляется исключительно как "пушечное мясо", как будто ее смерть ничего не значит, кроме очередного поворота сюжета. А ведь у нее, подумал я, есть родные, которым она дорога. Так и возник Корриган, я его тоже люблю.
Мне нравится писать семейные романы, персонажи так сами и появляются.
А эпизодический герой Дэвид, хахаль Клементины, более подробно описан в последнем моем рассказе.

URL
2015-03-31 в 14:42 

Jenny. Ien
Утонченная чувственность жаждет скотских страстей. (с)
ivor seghers
Адриан - один из моих старых персонажей, я им играл.
Да, я прямо чувствовала, что Адриан - твой персонаж! В тебе самом есть что-то от него)))
Там девушка в красном автомобиле появляется исключительно как "пушечное мясо", как будто ее смерть ничего не значит, кроме очередного поворота сюжета. А ведь у нее, подумал я, есть родные, которым она дорога. Так и возник Корриган, я его тоже люблю.
Дадада, фильм прекрасен и совершенно ужасен именно этим. Мне очень нравится, как в тексте вписан Корриган, и какие у него были странные, но от того не менее прекрасные отношения с женой.
Вообще я нежно люблю таких мужчин, как он) А у тебя нет его визуализации, кстати?
А эпизодический герой Дэвид, хахаль Клементины, более подробно описан в последнем моем рассказе.
Да, я прочитала)) Пойду, тоже там комментарий напишу)

2015-03-31 в 15:56 

ivor seghers
заморский провинциал
Jenny. Ien,
А у тебя нет его визуализации, кстати?
Визуализации Корригана? Так это же Фассбендер! Куда же Саймон без него?



Теперь все думаю про Адриана и Саймона. :inlove: Если у их романа случится продолжение, это же будет взрыв мозга. Саймон молодой горячий с амнезией. Может забывать о том, что только что занимались любовью.

URL
2015-04-06 в 16:57 

Jenny. Ien
Утонченная чувственность жаждет скотских страстей. (с)
ivor seghers
Божемой, почему я была уверена, что Адриан - это Фассбендер?))))))))
еперь все думаю про Адриана и Саймона. Если у их романа случится продолжение, это же будет взрыв мозга. Саймон молодой горячий с амнезией. Может забывать о том, что только что занимались любовью.
Ох, как бы я хотела что-то такое почитать!!!))))

2015-04-06 в 18:43 

ivor seghers
заморский провинциал
Jenny. Ien,
Я думал по члену улыбке Корригана понятно, что он Фассбендер ))
Для Адриана 100% визуализации не попадалось.
Надо будет написать когда-нибудь... Секс с не полностью вменяемым человеком - это этически скользкий момент, вот что затрудняет дело.

URL
   

зарисовки из жизни воображаемых друзей

главная